— Пойдет, — ответил я.
К полудню мы поднялись в воздух и устремились на север. Возы уже были не нужны, как и маскировка.
* * *
Берег ушел назад за первые же минуты. Внизу осталась серая вода с ледяной кромкой, три избы и возы. Присяга бросила их у крайней как есть, с рогожей и мешками, потому что лошадей отвели в лес еще на рассвете. Куда эти лошади денутся на пустом берегу, никого, похоже, не заботило.
Присяга летела кучей, на высоте в полсотни метров над водой. Руслан тяжело шел впереди, и даже в воздухе его кренило на левый бок. Оксана держалась у него за плечом.
Тимур и еще четверо на Чарах тянулись за ними на телекинезе. Летели они ниже и медленнее, так что по ним я и выставил свой темп.
Темп этот был мне скучен. Один, на ступенях Корня, я прошел бы пролив за двадцать минут и часам к трем стоял бы у ледника, если не раньше. Но тогда Присягу пришлось бы ждать четверть суток, а дверь без Руслана я бы, возможно, и не нашел. Так что шел чуть позади над отрядом и держал всех десятерых перед собой.
Вирр держался в полукилометре правее, над самой водой. Агата сидела у него на загривке, вцепившись в шерсть обеими руками. Тея висела у ее плеча на своей подушке Духа и то отставала, то догоняла.
К Вирру никто из Присяги не приближался. Даже Руслан, когда отряд забирал вправо, выравнивал курс так, чтобы между ним и Вирром оставалось не меньше трехсот метров.
Пролив кончился через час. Под нами прошла полоса битого льда, потом сплошной лед и низкий берег — белый, без единого дерева. Дальше до самого края неба лежало то же белое. Ни дороги, ни столба, ни дыма внизу не было.
Холод здесь был другой. На Гнезде зима пахла дымом и мокрой шерстью, а тут воздух стоял сухой, звонкий. Каждый вдох резал горло до самых легких. Мне вспомнился Улей.
Агата на загривке Вирра сидела в том же платье, в каком вышла из подвала, и даже плечи не подняла. Да и мне было вполне комфортно. Людям Присяги, собственно, тоже: все-таки все они были Практиками.
За час полета внизу не попалось ни одного человека. Я искал их духовным зрением по привычке, заведенной еще на землях Засекиных, но находил только лед. Под нами шли белые волны льда, трещины, черные пятна голого камня, снова лед. Людей тут не было, вероятно, на сотни километров.
За все эти месяцы это была первая чужая земля, где не нужно было думать о том, что меня могут опознать или обнаружить, что я не тот, за кого себя выдаю. Призму Падмы я держал только ради десяти человек, летевших передо мной, и то только потому, что не хотел объяснять насчет Единого. От этого в плечах появлялась непривычная легкость.