Одна из «лисичек» уже раскладывала инструменты на передвижном столике. Вторая готовила шприц с какой-то жидкостью.

Я смотрел на них, и мысль, тупая и тяжёлая, поползла в голове сквозь усталость и остатки дурмана. Лисички. Заяц. Енот. Сказочный лес какой-то, которым, видимо, командует Дядя Миша, а те в камуфляже, видимо, серые волки, хотя камуфляж чёрный, значит, чёрные волки.

«Это либо дурдом, — подумал я, закрывая глаза и чувствуя, как холодный спирт касается кожи на руке перед уколом, — либо дрянь та ещё действует. Или и то, и другое сразу».

— Меня дрон накрыл сбросом, посекло чуток правую руку и проникающее в ногу, — выдал я, продолжив. — Скажите, Заяц, почему у вас у всех такие странные позывные?

— Мы особый отдел ЗЛ, потому что… Отдел Зональной Ликвидации. Другие отделы шутят, что мы Злой Лес, ну и Михаил Потапыч, ради ответной шутки лет десять назад, чтобы кровавая рутина нервы не сожгла, издал негласный приказ: весь офицерский состав, кто не работает с целями, засекретить методом введения позывных из животного мира.

— Понял, а я думал, я брежу. Док, меня траванули эйфоретиком, ты как только тампонаду вытащить, может, хлестануть. Пощупай пульс, — выдал я, закрывая глаза, не в силах терпеть это мерцание.

— Ага, понял… — произнёс он, прикасаясь к моей шее.

Я лежал с закрытыми глазами, но мир за веками не стал темнее. Он пульсировал, переливаясь кислотными разводами, которые не хотели гаснуть. Сквозь приглушённый гул в ушах я слышал лёгкие, деловитые шаги «лисичек», звон металла.

«Заяц» что-то сказал, его голос словно пробивался сквозь вату.

— Пульс за сотню. Ну что ж, Четвёртый, сейчас всё исправим.

Пальцы в прохладных перчатках мягко обхватили мою руку, нащупывая вену. Я почувствовал лёгкий укол и холодок, побежавший по сосудам.

— Сейчас всё поправим, — повторил Заяц, его голос приобрёл чёткие, размеренные врачебные интонации. — Симптомы сойдут уже скоро. Но эйфорию сменит жуткая усталость, будь готов.

Я кивнул, не открывая глаз. Химическая буря внутри меня начала менять мой эмоциональный курс. Плывущее тошнотворное блаженство, в котором тонули боль и ужас сегодняшнего дня, стало отступать, отливая, словно вода из ванной. Его вытесняла тяжёлая, свинцовая волна реальности. Краски тухли. Мерцание прекратилось. Осталась лишь яркая, безжалостно-белая лампа над столом, свет которой я видел даже сквозь веки. А вокруг — серость и снова боль в бедре и руке.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо заметил Заяц. — Цвет лица уже лучше. Теперь можно работать. Местную будем делать, общий наркоз тебе ни к чему. Но если станет страшно или неприятно, скажи.