— По остальному претензий нет, всё идёт нормально.

На устройстве крыши инспектировать детально, на самом деле, особо нечего. Народ здесь собран опытный, многие ещё до войны этим занимались, да и дело это известное, отработанное десятилетиями. Поэтому мы достаточно быстро заканчиваем осмотр и уходим вниз, нечего людям мешать работать, отвлекать их.

Гольдман с компанией своих инженеров уже подготовили подробный отчёт по монтажу первого этажа и вместе с Константином Алексеевичем Соколовым приехал к нам на стройплощадку. Соколов был до войны доцентом строительного факультета, преподавал сопромат и строительную механику, и ему давно пора с завода переходить на стройплощадку, где его знания нужнее. Я предполагаю его поставить руководителем проведения всех испытаний, он для этого подходит идеально.

Наша верная «эмка» стоит почти у самого подъезда первой коробки, и они, судя по нетерпеливым лицам, явно уже заждались меня, волнуются.

— Ну что, Илья Борисович, каково ваше резюме? — мне не терпится узнать результат их анализа, и я быстро беру протянутый мне документ, аккуратно напечатанный на машинке.

Заключение предельно короткое, всего несколько строк, и я с замиранием сердца, затаив дыхание, читаю официальный текст:

«Нарушений технологии монтажа первого и второго этажей при тщательном исследовании представленных письменных и фотоматериалов, способных повлиять на прочностные характеристики конструкции, не выявлено». Дата, подписи ответственных лиц, печать.

Я с видимым облегчением подаю заключение Владимиру Фёдоровичу и, выдержав небольшую паузу, пока он его негромко читает вслух для сына и зятя, говорю, с трудом сохраняя внешнее самообладание:

— Итак, товарищи, результаты отличные. Приступаем к следующему этапу работы без задержек. Владимир Фёдорович, вы начинаете монтаж второй коробки завтра же с утра. Контроль точно такой же, строжайший. Если не будет организовано адекватное ночное освещение прожекторами, то работаем строго в две смены, без ночной. Это касается и работ по устройству крыши тоже.

Протокол испытаний я разработал заранее, ещё несколько дней назад, и Константин Алексеевич тут же достаёт свой рабочий экземпляр из папки и молча приступает к подготовительной работе.

Я уверен в своих знаниях и практическом опыте, потому что нынешний Георгий Хабаров — это органичный и неразрывный сплав двух личностей: меня, реального человека тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения, и заслуженного строителя России, человека, умершего уже в двадцатых годах двадцать первого века, которого ещё даже сейчас, в тысяча девятьсот сорок третьем году, вообще нет на белом свете.