В его голосе не было радости, только озабоченность и даже нотки страха.

— Конечно, Сидор Кузьмич, не просто так, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Мы должны, честно говоря, прыгнуть выше головы и к празднику показать весомый и реальный результат по восстановлению Сталинграда.

Беляев громко и как-то горестно вздохнул, а потом неожиданно признался:

— Мне, Георгий Васильевич, работать тяжело и страшно. Я элементарно боюсь не справиться и ошибиться, а некоторые ваши идеи приводят меня в ужас. Если бы можно было, я ушел бы на пенсию.

Такое признание Беляева на самом деле было предсказуемо, и ничего удивительного в нем не было. Многие люди, пережившие ужас конца тридцатых, боялись своей тени, и обвинять их в чем-то у меня язык не поворачивался.

Я сейчас молод, такого жизненного опыта у меня нет. А вот имеющееся знание будущего позволяет принимать нестандартные решения и где-то даже переть напролом, зная то, что ни в коем случае нельзя делать.

— Не надо, Сидор Кузьмич, ничего бояться, — попытался я его успокоить. — Мы делаем большое государственное дело и, я уверен, добьемся успехов. Главное работать честно и не воровать.

Беляев тяжело вздохнул и как-то обреченно закончил:

— Это-то понятно, но мне очень тяжело. Я не молод, и очень болят раны, особенно по ночам.

У меня, к моему огромному удивлению, особых болей в культе не было. Только иногда, когда я очень много ходил, быстро и, самое главное, по пересеченной местности, она, конечно, ныла и появлялись какие-то рвущие боли. Но они быстро проходили во время отдыха.

Сидор Кузьмич вернулся на свое рабочее место за столом и уже деловым тоном спросил:

— Я вот совершенно не понял, о каких обменах с Закавказьем идет речь.

Такой реакции на моё объяснение я не ожидал. Беляев стал весь серый. Мне даже показалось, что он сейчас упадет без сил и испустит дух.

— Георгий Васильевич, да за такое…

Дальше он не мог говорить, просто начал, как рыба, хватать воздух, а в глазах появилось какое-то безумие. Я, честно, очень испугался, что он сейчас испустит дух, и поспешил его успокоить.

— Сидор Кузьмич! — я повысил голос, стараясь привлечь его внимание. — Речь же не идет о том, что мы вдруг с бухты-барахты едем, например, в Баку и начинаем на местном базаре толкать нашу технику!

Беляев перевел на меня расширенные глаза, продолжая тяжело дышать.

— Речь идет, что мы в организованном, подчёркиваю, организованном порядке, по согласованию со всеми заинтересованными и ответственными лицами везем колонну техники за Кавказский хребет, — я говорил медленно и внятно, давая ему время усвоить каждое слово. — Там мы передаем её местным товарищам, а они нам отгружают централизованно какие-то заранее согласованные объемы продовольствия.