Последние слова он произнес с какой-то совершенно непонятной интонацией, и я опять немного растерялся. Не понял, хорошо это или плохо, что инициатива исходит от меня.

Маленков заметил мое замешательство и рассмеялся. Смех был короткий, но искренний.

— Те предложения Чуянова находятся у товарища Сталина, и я, попробую поинтересоваться его мнением. Что вы еще хотите сказать?

Я облегченно вздохнул про себя. Значит, не ругает. И продолжил:

— У нас, Георгий Максимилианович, уже большие запасы немецкого крепежа. Достаточно много, например, подшипников. Наши инженеры говорят, что они вполне годятся для использования на нашей технике и почти все превосходят по качеству наши новые. Мне бы хотелось оперативного решения этого вопроса. Думаю, что…

Мои думы Маленкову оказались неинтересны, и он опять прервал меня.

— Правильно поднимаете такой важный вопрос, по-государственному, — одобрительно кивнул он. — Сегодня же дам поручение ответственным за это дело товарищам. Что еще хотите сказать?

Я глубоко вздохнул. Самое сложное позади.

— К нам в Сталинград планируется направлять спецконтингент. Я бы хотел, чтобы наши органы направляли его как можно больше, и частично уже проверенный. В этой связи обязать их заканчивать проверки в кратчайшие сроки, например за три месяца с момента прибытия к нам. И чтобы все прошедшие проверку оставались в Сталинграде, на заводах и в других организациях, кроме, естественно, ценных специалистов, которых мы должны сразу же передавать в профильные наркоматы. Ну и желательно видеть побольше пленных, пусть…

Внезапно понявшаяся волна бешенства и злобы перехватила горло, и я замолчал. Перед глазами встали картины разрушенного Сталинграда, изуродованные тела, развалины домов.

— Вы, Георгий Васильевич, я вижу, готовы их и сейчас рвать на части, — очень тихо сказал Маленков, наклонив голову.

В его голосе не было осуждения. Только понимание.

— Готов, Георгий Максимилианович. Я за полтора года войны понагляделся на эту высшую расу во как, — я провел большим пальцем по горлу. — На моих глазах двадцать четвертого июня мой родной детдом исчез с лица Земли. До сих пор не пойму, как я остался жив. Всё еще частенько просыпаюсь в холодном поту, когда тот Минск снится.

— Я вас понимаю, всё, что от меня зависит я сделаю. У вас всё, товарищ Хабаров?

— Всё, товарищ Маленков, разрешите идти?

— Идите, желаю успехов.

Я встал и направился к двери. У самого выхода Маленков окликнул меня:

— Товарищ Хабаров!

Я обернулся.

— Ваши предложения дельные. Мы их обязательно проработаем. И насчет племенного скота, особенно понравилось. Правильно мыслите.