— Живой обязательно будешь, боец, — уверенно сказала она тогда. — Обыкновенная царапина, не переживай.

Санинструктора звали Маша. Маша Смирнова. Она была родом из Рязани, до войны училась на учительницу начальных классов, когда внезапно началась проклятая война. Пошла добровольно на ускоренные курсы военных медсестер и уже осенью сорок первого попала на фронт. Мы много говорили потом, когда нашу измученную часть отвели на короткий отдых. Говорили о родном доме, о мирной довоенной жизни, о том светлом, что обязательно будет после окончательной победы и войны.

Я, кажется, влюбился в Машу. Наверное, это была настоящая любовь. Или я только думал, что влюбился по-настоящему. Она была невероятно доброй и искренне улыбалась даже тогда, когда вокруг непрерывно рвались снаряды. Для меня у неё всегда находилось доброе теплое слово.

Под Ржевом Машу жестоко убили. Острым осколком тяжелой мины. Я до сих пор помнил, как держал ее стремительно умирающую за холодную руку, помнил глаза, широко раскрытые, удивленные происходящим. Она отчаянно попыталась что-то сказать мне, но изо рта у неё внезапно хлынула алая кровь, и получилось только на прощание слабо сжать мою руку.

Первую медаль «За отвагу» я получил, когда после Машиной перевязки категорически отказался уходить в медсанбат и остался вместе с остатками нашей роты окапываться на с трудом отбитой у немцев высоте. Никто так и не узнал, что это была обыкновенная мальчишечья бравада перед понравившейся мне девчонкой-санинструктором.

Оказалось, что нашу отчаянную шальную контратаку с наблюдательного пункта дивизии внимательно видел сам командующий фронтом, грозный генерал армии Жуков, и он лично приказал срочно подать ему список всех отличившихся. Я в нем неожиданно оказался как получивший ранение и при этом не ушедший с поля боя.

Маша трагически погибла, когда самоотверженно выносила какого-то тяжелораненого нашего из-под интенсивного огня. Я за неё дотащил его до наших спасительных окопов, а потом вернулся обратно и за ней самой. Мне было совершенно невыносимо даже думать о том, что она останется лежать на нейтральной полосе и будет считаться пропавшей без вести.

Свой собственный осколок я поймал, когда уже осторожно спускался с бруствера в казавшийся уже спасительным ход сообщения.

В медсанбате, находясь уже в выздоравливающей команде, я совершенно неожиданно узнал, что это назвали настоящим подвигом и наградили меня второй медалью «За отвагу». А потом были краткие трёхмесячные курсы младших лейтенантов.

На этом просмотр мысленного «кинофильма» с говорящим названием «Из жизни Георгия Хабарова, 1941 год» закончилось, и я заснул. Но это было только начала.