Грязные, небритые, осунувшиеся от усталости, одни со странным лихорадочным блеском в глазах, другие с совершенно потухшими взорами, они молча упорно шли вперед, почти не разговаривая между собой. Только тяжелые сапоги и ботинки с обмотками монотонно шаркали по пыльной дороге, да изредка кто-то начинал надрывно кашлять, долго, мучительно и пугающе.

Я просто молча пристроился сзади колонны. Никто меня не прогнал тогда. Старшина, небритый широкоплечий детина с грязной перевязанной рукой, только мельком глянул на меня и устало буркнул:

— Иди уж, коли идешь за нами. Только не мешайся под ногами взрослых бойцов.

Несколько раз вместе со всеми я опять убегал с открытой дороги в придорожные кусты, чтобы немецкие летчики не обнаружили нашу отступающую колонну. Вечером того дня, когда колонна остановилась на привал в очередном густом лесу, ко мне внезапно кто-то решительно подошел и сказал сквозь стиснутые зубы:

— Эй, ты, пацан, немедленно пошли со мной.

Двое суровых красноармейцев с винтовками наперевес молча отвели меня к большому старому пню, вокруг которого сидело несколько усталых командиров. Один из них внимательно оглядел меня с ног до головы и обрывисто, даже грубо бросил:

— Документы есть? Давай быстро!

Документы, вернее один-единственный документ, у меня действительно был: свидетельство о семилетнем образовании, выданное буквально за неделю до начала войны. Его, аккуратно завернутое вместе с картонкой в газету, я бережно хранил в нагрудном кармане своей рубашки.

— Смотрите-ка, товарищ майор, у него даже документ имеется настоящий. Только вот что-то для своих семнадцати лет ты больно хлипковат, малец, — в хриплом голосе командира, подозрительно разглядывающего мое свидетельство, явственно прозвучало что-то нехорошее, угрожающее.

Другой командир молча забрал у него из рук моё затертое свидетельство, внимательно бросил на него долгий взгляд и спокойно протянул его обратно мне.

— Глупости не говорите, капитан. Вы его еще в немецкие парашютисты-диверсантов запишите. Я эту школу, товарищ майор, лично знаю, проверял её как раз в последний день перед собственным призывом. Детдомовский он, других учеников там практически не было.

— Я, товарищ полковой комиссар, глупости никакие не говорю, у меня такая должность особая, — с явной обидой в усталом голосе ответил первый командир.

В этот же вечер я неожиданно стал полноправным бойцом Рабоче-Крестьянской Красной Армии. В штабе меня оформили как добровольно вступившим в ряды доблестной РККА, поставили на довольствие, выдали какое-то потрепанное безобразие, которое все равно было лучше моей в хлам истрепанной гражданской одежды и направили служить в роту, к колонне которой я прибился.