Но слепым он не был, видел все прекрасно. Что и доказал, подмигнув и поманив меня пальцем.
— Подойди.
И я сразу понял, за что он получил такое прозвище — Шлепа. Губы у него были, как два здоровенных вареника. И когда он говорил, они так забавно шлепали друг о дружку, что по другому его назвать было сложно. Ну Шлепа же!
Только вот клыки хищника, показавшиеся в момент, когда он улыбнулся, нифига на веселый лад не настраивали. Острые, белые. И было их не два, как у классического киношного вампира, а полная пасть.
В тот же самый момент я поверил, что вампиры существуют. Не киношные красавчики со светящейся кожей, и не уродливые носферату, больше похожие на ожившие трупы. А вот такие совершенные в своей смертоносности хищники. С пастями, полными острых зубов, которыми можно не только аккуратно прокалывать кожу, но и рвать плоть на куски. С пустыми и равнодушными глазами убийцы. И голосом, которому невозможно не подчиниться.
Он давил на всех уровнях сознания и подсознания. Одно слово: «Подойди», а сколько в нем власти! Он звал, манил, требовал, умолял. В нем сплелись все человеческие голоса и интонации, которые я когда либо слышал: мамин, отца, Аленки, школьных друзей и дворовых приятелей. Ему просто невозможно было противостоять!
И все же, что-то внутри меня мешало выполнить приказ вампира. Какая-то глубинная и незнакомая мне прежде уверенность в том, что никто не смеет мною повелевать. Никто! Даже вот этот оживший кошмар.
— Я что тебе, собачка? — преодолевая сопротивление собственного тела смог произнести я. — Может мне еще полаять?
Слова прозвучали глухо, словно уши у меня заложили ватой. Меня напугала собственная смелость, а толстые губы-вареники Шлепы разошлись еще шире. Зубы же встали сплошным частоколом, гротескно пародируя улыбку доктора Ливси. Но он не обрушил на меня свой гнев, а с интересом спросил:
— Уголек, ты где нашла это прекрасное Пламя?
— Почему ты зовешь ее угольком?
Мне показалось важным продолжать говорить, смещая фокус внимания с Карины на себя. Впрочем, смотрел вампир на меня (если можно так сказать про его белые буркалы), хотя и продолжал говорить с суккубой.
— Потому, что так ее вижу. Как едва тлеющий уголек.
— А меня?
— Как пляшущий лепесток огня.
Наш план, заключающийся в том, что говорить со Шлепой будет Карина, посыпался с первых же секунд беседы. Само как-то вышло. Но вышло правильно. Так, как должно быть. Господин не должен позволять слуге говорить за него.
«Блин, я что, уже и думать начал, как Падший?» — мелькнула паническая мысль. Быстро, впрочем, подавленная уже моей же холодной волей.