— Поедешь с нами в Москву, — сообщил я. — И без глупостей.

— А как же… — пробормотал он.

— Ступай, Семён Васильевич, — усмехнулся Хворостинин. — В Арземас я кого другого отправлю, за тобой перепроверят.

Опричники окружили перепуганного князя, кто-то даже подтолкнул его к выходу, достаточно грубо, безо всякого уважения к титулу и чину.

— Благодарствую, Дмитрий Иванович, — сказал я. — Просьбу твою не забуду.

— Бог в помощь вам, — напутствовал воевода.

Во дворе кремля на нас уставились люди Ростовского. Настороженно, опасливо, глядя на князя и его реакцию на происходящее. Все видели, что мы ведём его под конвоем, безоружного. И я морально был готов дать отпор в случае необходимости.

— Князь арестован! По указу государя нашего Иоанна Васильевича! — объявил я.

По-хорошему, всех этих людей тоже следовало бы арестовать и допросить по поводу измены Ростовского. И будь вся опричная полусотня на этом берегу, я бы так и сделал, но силами одного десятка тут не справиться. И даже если городовые стрельцы и здешние ярыги Разбойного приказа придут на помощь. А поднимать переполох в Нижнем Новгороде, когда основная цель уже в наших руках, попросту глупо.

Люди князя молча расступились, пропуская нас. Отбивать своего хозяина от десятка государевых людей — поступок храбрый, но в высшей степени дурацкий. Будь мы где-нибудь в Пскове или Смоленске, рядом с западной границей, они, может, и попробовали бы. Но здесь, в Нижнем, глубоко в тылу русских земель, таких храбрецов не нашлось.

— Куда же?.. А как же?.. — проблеял арестованный князь, когда мы пешком прошли мимо конюшен и направились к воротам.

— Иди давай! Пшёл! — толкнул его в спину Шевляга.

После моей пропаганды опричники уже не видели в нём человека благородных кровей, природного князя, родовитого и знатного человека. Для всех нас он был не более, чем изменником, нарушителем присяги. Иудой. И отношение к нему было соответствующим. На милосердие и снисхождение он мог даже не рассчитывать.

Ростовский пыхтел и тоскливо вздыхал, стараясь успевать за впереди идущим опричником, чтобы снова не получить тычок в спину, болезненный и унизительный. Идти пешком ему было тяжело, он явно отвык от физической нагрузки. Он и путешествовать-то, наверное, предпочитал в карете или на ушкуе, чтобы не трястись в седле.

— Ох, что ж вы, братцы… — забормотал князь, когда после небольшого спуска нам пришлось одолевать подъём. — Пожалейте убогого! Тяжко мне идти!

— Какой же ты нам братец, не бывало князей в избе батькиной, — пробормотал Васька Космач, худородный опричник, сын пекаря.