Я, ёрзая в седле, наблюдал за тем, как мои люди выламывают калитку. Было немного нервно.

Наконец, топоры одолели деревянный засов, покосившуюся воротину оттащили в сторону, штурмовики гурьбой начали забегать внутрь. Каждый из них знал, что делать, все движения и манёвры многократно были отточены и отрепетированы на тренировках и во время других штурмов, но почему-то именно сейчас я нервничал так, как никогда прежде. Наверное, потому, что от князя Хованского зависел успех всей операции. Если его не удастся взять живым и допросить, Старицкий вновь сумеет выкрутиться, и он мне этого не простит. И его матушка тоже.

Вскоре зазвучали первые выстрелы.

— Началось… — проворчал я.

— Никитка! Сам не ходи! — предостерёг меня Леонтий.

Я всё ещё сидел в седле, поминутно хватаясь за рукоять сабли, хоть и сомневался, что сумею дать отпор хоть кому-то. Сабля придавала мне уверенности. Пистолеты за поясом тоже. Вот выхватить пистолет и пальнуть я точно сумею, даже при всей этой слабости. Я выскользнул из седла, спустился на землю, держась за стремя.

— Никита! — прикрикнул на меня дядька.

Выстрелы в поместье прозвучали снова. Послышались сдавленные крики, снова выстрелы, лязг железа.

— Надо идти, дядька, — сказал я.

Все остальные опричники были уже там. На улице оставались только мы и те немногие, кто караулил пути отхода.

— Я с тобой! — проворчал он.

Возражать я не стал, всё равно Леонтий настоит на своём. Не отстанет.

— Тогда идём, — сказал я.

Пистолет будто сам скользнул в руку, я взвёл курок. Порох на полке был свежим, сухим, готовым к выстрелу. Зато я чувствовал себя как выжатый лимон.

Князя Хованского я в лицо не знал. Но почему-то не сомневался, что узнаю, и смело шагнул внутрь подворья. Дядька грузно шагал позади меня с обнажённой саблей в руке.

Пожалуй, стоило отправить сюда побольше народа. В слободе ещё остались незанятые опричники, и можно было бы поручить им штурм, но уже поздно. Всё уже началось.

Выбитая дверь, покосившись, висела на одном подпятнике, мы с Леонтием скользнули внутрь, в темноту княжеского дома, внутри которого слышались крики, звуки сражения и периодические выстрелы.

Пистолет в руке казался неимоверно тяжёлым. Таким он и был, не сравнить с ПМом или каким другим ручным оружием, держать его мне приходилось двумя руками, иначе я рисковал попросту не успеть его вскинуть и нажать на спуск. Вот только в отличие от пистолета Макарова в нём было не восемь патронов, а всего одна пуля, пусть и в разы более убойная.

Глаза привыкли к темноте. Стало можно различать очертания дверных проёмов, окон, дверей, мебели. И людей, лежащих замертво. Не только людей Хованского, но и наших, зарубленных, застреленных и заколотых. Стонали раненые, кто-то тихонько скулил, прося его добить.