Толпу всё-таки получилось успокоить, угомонить, хоть это и потребовало заметных усилий, и сразу снимать охрану со слободы я не стал. Не ровен час, вернутся погромщики. Это ладно ещё в Москве не было евреев, а то пришлось бы защищать и их тоже. Царь иудейского присутствия не терпел и даже всяческое пребывание на русской земле евреям запрещал, не говоря уже о том, чтобы позволять им жить в столице. Поэтому погромщикам пришлось идти на немцев. На протестантов и католиков, которых считали нехристями и схизматиками, безбожниками. Чуть лучше еретика, но не намного.

Я же, прихватив с собой пару опричников для статуса, поехал внутрь немецкой слободы, где густо разлитые в воздухе напряжение и тревогу можно было резать ножом на ломтики. Обитатели слободы небезосновательно опасались за своё имущество и жизни, и моё появление восприняли настороженно.

— Кто вы есть? — окликнул меня какой-то иностранец в войлочной шляпе.

— Слуги государевы! — ответил я. — Староста где ваш? Кто главный здесь?

Ко мне навстречу довольно резво выбежал какой-то старик, гладко выбритый, в шерстяных чулках и кожаных башмаках. Наблюдать голое, босое, как тут выражались, лицо, даже мне уже было странновато. Привык уже видеть бороды у каждого мужчины, начиная от молодых юношей и заканчивая глубокими старцами. За бороду апостол в рай втащит, а брить её — значит, портить образ Христов, данный нам Богом.

— Я, милостивый государь! — воскликнул старик без малейшего акцента.

Старик заметно нервничал, знал уже, что визит опричников чаще всего ничем хорошим не заканчивается. Даже если не арестуют и не утащат в застенки Кремля, то нервы попортят изрядно.

— Звать как? — требовательно спросил я.

— По-вашему ежели, то Иваном, — ответил он.

А если по-ихнему, то каким-нибудь Юханом, Яном, Джованни или Джоном. Национальность этого старика определить вот так сходу не получалось. Пусть будет Иваном, мне не жалко.

— Скажи, Иван, знаешь, зачем толпа за слободой собиралась? — спросил я.

— Знаю, благодетель, знаю! — испуганно воскликнул он.

Он сделал едва заметный знак рукой, к нам выбежал молодой юноша, лицом похожий на этого старосту, протянул мне увесистый кошель.

— Прими, не побрезгуй, спаситель наш! — воскликнул старик.

Он что, думает, что я сюда явился ради взятки?

Я даже не шелохнулся. С одной стороны, можно было бы взять этот кошель, меня никто не осудил бы, наоборот, такое поведение всем было бы предельно понятно. С другой стороны, я не хотел брать деньги у немцев. Чтобы никто потом не мог меня этим серебром попрекнуть.

— На милостыню раздай, сирым и убогим, — мрачно сказал я, и паренёк спешно убрал кошель, отступая назад.