Она шумно втягивает воздух, но взгляд не отводит. Только зрачки за линзами расширяются.
- Мы с тобой договаривались, что руки ты при себе держишь, и в подстилки я к тебе не нанималась. Или у сыновей крупных застройщиков память как у золотой рыбки ровно на три секунды? И потом... твой отец вроде вполне доходчиво объяснил тебе политику партии насчет безродных квотниц. Зачем нарываться на Швейцарию ради сомнительного удовольствия помотать мне нервы?
Заинтересованно хмыкаю.
Вот оно что. Значит, я угадал на все сто. Она действительно решила, что папашин разнос меня напугал, а субботний вечер можно аккуратно замести под ковер и сделать вид, что ничего особенного не произошло.
- Мой отец много чего говорит, - отвечаю я, небрежно оперевшись руками в столешницу и стену так, что она оказывается в кольце моей ловушки. - Только со своим отцом я разберусь сам, без сопливых суфлеров. Меня сейчас гораздо больше интересует другое.
- Что именно? - настороженно уточняет она, еще сильнее вжимаясь спиной в край стола.
- Какого черта ты снова накрутила на башке эту гульку? Я же тебе сказал - не смей закалывать волосы при мне.
От такого перехода с высоких материй на ее прическу Стоянова на секунду теряет дар речи. Моргает раз, другой, а потом возмущенно фыркает:
- Ты совсем рехнулся? Это мои волосы, как хочу, так и укладываю! В уставе лицея прописан деловой внешний вид, а если я приду на алгебру лохматая, Тамара Игоревна меня с порога на педсовет отправит!
- Плевать мне на Тамару Игоревну и на устав.
Разговаривать дальше бессмысленно. Когда женщина включает режим радиоточки и начинает заговаривать зубы правилами внутреннего распорядка, есть только один проверенный способ выключить этот звук.
Спокойно цепляю двумя пальцами дужки ее очков и снимаю с ее лица.
Стоянова дергается, пытаясь перехватить мое запястье, но я откладываю очки на стопку лабораторных тетрадей. Без стекол ее лицо мгновенно меняется, став удивительно беззащитным и совсем девчачьим.
- Отдай очки немедленно... - начинает уже без прежней спеси, но договорить не успевает, потому что я выдергиваю е ее пучка шпильки, и копна русых кудряшек тут же рассыпается по ее плечам, источая теплый чистый запах какого-то детского шампуня, преследующего меня вторые сутки.
В следующую секунду я стремительно накрываю ее губы жестким бескомпромиссным поцелуем, не оставляя ей ни единого шанса на протест.
Первые пару мгновений она каменеет в моих руках, отчаянно упираясь ладонями в грудь в бессильной попытке оттолкнуть, а губы оставаются плотно сжатыми. Но я не ослабляю хватку, вжимая ее бедрами в край лабораторного стола, и с нажимом провожу языком по упрямой складке рта, заставляя раскрыться.