Супруги переглянулись и помрачнели. Похоже, им в голову пришла та же мысль, что и Максиму: последняя ссора за стенкой могла стать последней в жизни Марины. И теперь они винили себя в том, что ничего не предприняли, и бдительно присматривали за соседней квартирой.

Максим понимал их. И нежелание вмешиваться. Влезать в семейные ссоры, даже с рукоприкладством, самое бесполезное дело, чем приходится заниматься участковому. Как часто в ответ на вызов полиции от соседей сама потерпевшая выгораживала дебошира. Все его беседы с такими гражданами помогали лишь на время. Вначале в самом хорошем случае в такой семье всё успокаивалось на недолго, а потом всё возвращалось к прежнему. И хорошо, если не кончалось членовредительством или смертоубийством.

И теперешнюю вину. Он и сам её чувствовал: не помог, не пресёк, а теперь молодой женщины, скорее всего, нет на свете. Хотя был минимальный шанс, что это именно пропавшая сейчас чем-то гремит в квартире. Мало ли, может, сбежала от своего урода, а теперь вернулась за вещами. Но нет. Дверь открыл парень. Высокий, худой, с бегающими глазами. Когда-то красивый, а сейчас жалкий: дрожащий, с заострившимися чертами лица, грязной, засаленной головой, в вонючей одежде.

— Участковый лейтенант Ковбасюк, — и корочку в нос. — Разрешите войти?

И, решив считать молчание за знак согласия, Максим сделал шаг вперёд, заставляя парня отступить. Квартира была однокомнатной, и сразу с порога становилось ясно, что в доме, кроме хозяина, никого нет. Ни в кухне, ни в комнате, ни за приоткрытой дверью в ванную женщины видно не было.

В углу комнаты на табуретке стояла украшенная ёлка, а рядом коробка с игрушками. Казалось, она стоит так ещё с декабря. Несколько раздавленных шариков валялись рядом. Упавший стул. Вытащенная в центр зала раскрытая дорожная сумка. Похоже, парень собирал вещи. Вовремя Максим успел.

— Вы — Павел Никишкин? — дождавшись кивка, продолжил. — У меня к вам вопрос по поводу вашей сожительницы Марины Смирновой.

Дрожь, которая била Павла, стала такой, что её невозможно спрятать. Лицо посерело, как городской снег:

— Она сама. Она сама, — слова, выталкиваемые из пересохших губ, звучали невнятно. — Это не я… Я не виноват. Она сама…

— Что — сама?

— Сама прыгнула, — Павел неловко кивнул в сторону балкона. — Это не я.

— Врёт небось, — не сдержалась наблюдавшая от входной двери соседка.

Максим и сам был уверен, что Павел врёт, но никаких сообщений о разбившихся девушках на его участке в эти дни не было. Никто не находил Марину под балконом ни живой, ни мёртвой.