— Котик? — услышала, что он случайно произнес вслух, Любава. — Где котик? Я люблю котиков. Тогда, на балу, зимой, я так распереживалась из-за несчастных котиков — три дня есть не могла.
Андрей едва сдержался, чтобы не хмыкнуть: если бы Любава не ела три дня, пожалуй, это пошло бы ей только на пользу.
— А вы любите котиков, Андрей Ильич? А девушек… каких девушек вы любите?
Почва становилась зыбкой, но тут как раз показался вход в билетные кассы, и Андрей вежливо с Любавой распрощался, с трудом оторвав ее цепкие пальчики от локтя, и нырнул в темноту конторы с легким запахом пыли и лежалых бумаг.
Кассир в окошке вежливо поднял к нему голову и узнав даже поздоровался. Андрей осведомился, точно ли ближайший рейс «Борта Лунной клятвы» состоится в эту пятницу, но, замороченный Любавой, не поинтересовался больше ничем, кроме цены. Цена впечатлила. Еще год назад Звягинцев бежал бы от нее в ужасе, но сейчас спокойно попросил две самых дорогих каюты. Зачем каюты, если весь рейс длится не больше шести часов, он так и не понял, но билетер настаивал… Ну, может, барышням переодеться нужно, в каютах удобно, по крайней мере. А кассир все не отставал, с доброй улыбкой интересуясь, не помолвку ли Андрей со своей прелестной барышней собрался утвердить.
В первый момент Звягинцев подумал, что прелестной барышней старик назвал Любаву, и едва не зарычал от ярости. Лишь узость окошка помешала схватить беднягу за грудки. Андрей вспомнил, что ярился вот так, расставаясь с Альбиной Божедомко, первой женой, и когда поймал это чувство за хвост, злиться перестал. Зато вспомнил, с какой именно барышней и по какой причине на «Обручальник» собрался. И снова начал звереть. Оттого ответ, что именно с невестой отправляется, грозным рыком таки прозвучал.
Расплатившись, он получил квитки с виньетками, сильно похожие на свадебные приглашения. Ну, хоть не узкие и голубые, как тот конверт от княжича. К квиткам прилагались заверения в почтении, благодарности и даже почему-то пожелания счастья и крепкой семьи от кассира. Старичок едва не прослезился, и Андрей заподозрил, что сплетня скоро из помолвленного превратит его в женатого.
Он буквально выскочил на воздух, которого отчего-то стало не хватать.
Марина не плакала, хотя и сама не понимала, почему. Не было слез. Было всепоглощающее, могильное какое-то отчаянье, была злость на вселенские обман и несправедливость, на старших, доказывавших ей, что ничего страшного не происходит. Даже на Мигелито. Хотя на него Клюева злилась меньше всего. Сложно злиться на того, кому изливаешь душу.