К реке я спустился по пологому съезду, по которому летом водят на водопой лошадей. Внизу начинался лёд с тёмными полосами от ветра. Он уходил к Софийской стороне, а там, на высоком берегу, чернела стена Детинца. Над ней едва светился большой купол Софии.
Где-то на том берегу медленно бил один колокол. Удары долетали глухо и редко, и в тишине между ними было слышно, как потрескивает под ногами лёд.
Мороз к ночи стал злее. Ресницы у меня слипались, а в носу щипало при каждом вдохе.
Прорубь окружали низкие деревянные мостки, чтобы было где встать на колени. За вечер её затянуло ледком в палец толщиной. Я разбил его обухом топора и отгрёб куски в сторону. Под ними открылась чёрная вода. Она бежала быстро и крутила в себе мелкие льдинки.
Санки я подтащил к самому краю и скинул с них верхние рогожи. Потом упёрся ногой в мостки и столкнул тюк в воду.
Течение подхватило его сразу. Тюк качнулся у края и ушёл под лёд. Я постоял над прорубью ещё немного, но по воде уже ничего нельзя было понять.
Первая моя поставка по водному пути обошлась без накладных и без получателя.
Весной Волхов вскроется и понесёт к Ладоге всё, что ушло под лёд за зиму. Что-то он вынесет на берег, что-то утянет на дно, и угадать заранее, где окажется Гаврила, не взялся бы никто. Я и не пытался.
Пустые рогожи я забрал с собой. Следы от санок вели прямо к мосткам, но сюда каждый день спускались хозяйки с корзинами, и ещё одни санки среди их следов ничем не выделялись. К утру на проруби нарастёт новая корочка льда, и первая же из них разобьёт её, ничего не заметив.
На обратном пути санки почти ничего не весили. На каждой кочке они подпрыгивали и стукали меня по пяткам. Где-то на полпути я заметил, что плечи у меня опустились, и только тогда понял, что всю дорогу к реке шёл, задрав их чуть ли не к ушам.
Гаврилу Волхов забрал. А вот Игнат по-прежнему помнил, кто лежал у меня в амбаре, и тут прорубь мне ничем помочь не могла. К счастью, болтать об этом он пока не собирался.
Дарья открыла сразу после третьего стука.
— Вернулся, — обрадовалась она и распахнула калитку пошире. — А я уж воду второй раз грею, первая совсем остыла.
— Грей и третий, — разрешил я и поставил санки к сараю. — Сейчас приведу девочек, им с мороза тоже пригодится.
Изба Кузьмы светилась одним окошком. Остальные дворы в проулке давно спали, и даже собаки молчали.
На стук долго никто не отзывался. Потом в сенях загремело ведро и кто-то негромко помянул чёрта. Дверь открыл сам Кузьма. Он был в одной рубахе и в наброшенном на плечи тулупе, а в руке держал горящую лучину.