Ждан бочком отступил от прилавка и прижал к груди свёрток с сукном.
Я машинально вычел. Двести сорок шесть пудов минус двести двадцать. Мелентию из этого не доставалось почти ничего.
Тот бросил новгородку обратно в кошель, а сам кошель положил поверх кучек серебра.
— Сначала с этим разберись, — сказал он, не поднимая на меня глаз. — Я чужую тяжбу на свои деньги покупать не стану.
Кошель Мелентия так и остался лежать поверх серебра. Сам он отступил от прилавка на шаг и спрятал руки в рукава шубы. Он никуда не ушёл, но и денег больше не доставал.
Ждан обнял свой свёрток с сукном обеими руками и встал за широкую спину Мелентия. Из лавки слева выглянул седой старик с деревянной лопаткой для соли и так и застыл на пороге. Похоже, весь соляной ряд разом решил, что торговля немного подождёт.
Окулов стоял у прилавка и придерживал бумагу двумя пальцами. Смотрел он не на меня, а на серебро.
Почему он пришёл именно сейчас? С утра лавка стояла полная, и забрать свои двести двадцать пудов, если, конечно, они действительно ему причитаются, было бы куда проще к открытию. Только тогда на прилавке не лежало ни одной новгородки.
— Шуметь нам с тобой ни к чему, Демьян, — мягко сказал Окулов и чуть подвинул бумагу в мою сторону. — Мне двести двадцать пудов через весь Торг таскать тоже не с руки. Давай сойдёмся на серебре по-доброму, и я эту бумагу при тебе же порву. Фёдора я всегда уважал. Сыну его позора не желаю.
Фёдора он уважал настолько, что пришёл мутить что-то за его спиной при первой же возможности после ареста.
Объявить бумагу поддельной я не мог. Почерка отца я не знал, его подписи тоже, а Дарья, увидев эту подпись, промолчала. Крикни я сейчас на весь ряд про подлог, и Окулову останется только погромче обидеться.
— Порвать мы всегда успеем, — ответил я. — Давай сначала разберёмся, кому и что отец должен. При людях, раз уж весь ряд нас и так слушает.
— Разбирайся, — Окулов спокойно пожал плечами. — Только бумагу я из рук не выпущу. Смотри сколько хочешь, а трогать не дам.
Толку мне от этого, правда, было немного. Читал я по-здешнему пока не лучше Настасьи, а она читать ещё не умела вовсе.
Так что я кивнул Дарье. Она подошла к прилавку и наклонилась над бумагой, придерживая рукой косу, чтобы та не мешала.
— Писано, что батюшка должен Елизару двести двадцать пудов соли, — сказала Дарья, выпрямляясь. — И отпустить их обязан, как только Елизар спросит. Внизу рука его стоит. Похожа.
Последнее слово у неё вышло совсем тихим.
— Теперь книгу, — попросил я.
Дарья раскрыла книгу на прилавке, рядом с бумагой Окулова. Нужную строку она отыскала сразу и прочитала вслух, нарочно громко, чтобы её услышал и старик на пороге соседней лавки.