Мелентий вынул руки из рукавов и задумчиво пожевал губами.
— Ладно, Елизар, — сказал я. — Допустим, отец тебе и правда должен. Тогда зачем тебе возиться с солью, грузить её да где-то хранить? Сам сказал, что готов и на серебре сойтись.
Я кивнул на кошель, который всё ещё лежал на столе.
— Продай свою бумагу Мелентию. Деньги у него при себе, ты сам видел. Получишь деньги сегодня же, и весь разговор.
Мелентий от неожиданности приподнял брови. Мысль, судя по всему, пришлась ему по душе.
— Отчего ж не купить, — протянул он. — Бумага с рукой, вещь хорошая. Только пускай Елизар за неё своим двором поручится. Коли на суде бумага не устоит, он мне всё серебро вернёт, до последней новгородки.
— Бумагу я не продаю, — сухо ответил Окулов. — Мне своё нужно, а не чужое серебро.
— Странно получается, — заметил я. — Мелентия ты пугаешь, что он у меня чужую соль покупает. Мне предлагаешь откупиться. А как дошло до того, чтобы самому своим двором за бумагу ответить, так она у тебя вдруг и не продаётся.
Окулов свернул бумагу в трубку и несколько раз хлопнул ею по ладони. Голос у него остался мягким, только слова он теперь выговаривал по одному, с остановками.
— Тебя, Демьян, видать, крепко по голове приложили, — сказал он. — Раньше ты старших слушал и поперёк не лез.
Я хмыкнул. И всё больше убеждался, что нет никакого долга. И именно на этом и строился план Окулова. На неопытности или мягкотелости настоящего Демьяна. И атаковать Елизар потому решил при всех, чтобы надавить сильнее и отжать у растерянного и перепуганного парня куда больше чем ему причитается.
Осталось только понять, как именно Окулов подделал бумагу.
Но прямо сейчас он уже понял, что взять меня нахрапом не получилось, и что другие купцы не спешат становиться на его сторону.
Так что теперь Елизар повернулся к Мелентию и принялся растолковывать ему, что бумага верная, что писал её знающий человек и что дела с Фёдором у них тянутся ещё с тех лет, когда Фёдор только начинал возить соль из Русы. Говорил он так долго и обстоятельно, что я начал подозревать: убеждает он не столько нас, сколько себя. Мелентий слушал не перебивая и ни разу не кивнул.
Пока Окулов распинался, я прикинул, сколько у нас ушло времени. Солнце давно перевалило за полдень. Подьячий у суконного ряда никуда не торопился, но и в обратную сторону не разворачивался.
Когда Окулов наконец замолчал, я обратился не к нему, а к Мелентию.
— Бумага у Елизара есть, спорить не буду, — сказал я. — Пускай несёт её туда, где такие бумаги разбирают, там и решат, чья правда. А у нас с тобой, Мелентий, разговор шёл про сто пудов.