— Ну, было такое, — осторожно согласился Мелентий.
— Ты берёшь их по четыре новгородки, хотя весь ряд торгует по шесть, — продолжил я. — Сукно Ждана тоже забираешь, за рубль. Ждан тогда с отцом в расчёте, и серебро у него в кошеле остаётся. А мне пять рублей.
Ждан при этих словах часто закивал и попробовал что-то вставить, но только закашлялся.
— А двести пудов… — начал было Окулов.
— А твои двадцать пудов вот, — перебил я и положил ладонь на ближнюю бочку. — Фома, пособи.
Мы с Фомой откатили к перегородке три шестипудовые бочки. Рядом я поставил початый куль, в котором оставалось два пуда. Дарья достала из-за пазухи чернильницу, подышала на перо и записала что-то на полях.
— Двадцать пудов, Елизар, — показал я. — Хоть сейчас забирай, при свидетелях.
Разумеется, к бочкам Окулов не подошёл.
Мелентий тем временем снял кошель с прилавка и принялся неторопливо сгребать в него свои кучки, одну за другой. Ждан провожал глазами каждую новгородку и вздыхал.
— Сто пудов я возьму, — сказал Мелентий, затянув шнурок. — Только теперь будет по-моему. За соль, что пока у тебя в лавке стоит, я ни новгородки не дам. Только за ту, что уже заберу. Бочки мои люди оглядят, какие надобно — откроют. И кули перевесят, какие выберут.
Тут его опасения были понятны. Отдавать деньги до того, как он перевезёт товар к себе, чревато тем, что он может попросту не успеть, если лавку опечатают раньше.
Он помолчал и кивнул на полуоткрытую дверь по соседству.
— Грузить будем при людях. Чтобы потом никто не болтал, что я у Фёдора тайком товар таскал. Вон пускай Пантелей смотрит, ему всё равно делать нечего.
Из-за двери Пантелей отозвался, что делать ему и правда нечего.
— И ещё, — Мелентий повернулся к Ждану. — Сукно твоё я смотрел. Отдашь мне его тогда, когда я за него Демьяну серебро положу, из рук в руки. А за соль плачу по саням, — ещё раз уточнил он, — нагрузили сани, тогда и оплата.
Возражать я не стал. Мелентий ничем мне не был обязан. Скидку в треть цены он получал не просто так: вместе с солью он покупал себе и возможную тяжбу, если бумагу Окулова когда-нибудь признают, тот вполне может заявить, что Мелентий увёз его соль.
Или ещё хуже. Если у опричников возникнут вопросы к тому, какие дела он ведёт с опальным купцом.
— По рукам, — сказал я и протянул ему ладонь через прилавок.
Мелентий пожал её коротко и крепко, по-деловому.
— А ты, Елизар, свои двадцать пудов бери прямо сейчас, — повторил я. — Дарья запишет, что отпущено, а Пантелей с Мелентием подтвердят. Подвода у тебя, думаю, найдётся.
— Двадцать мне не нужны, — Окулов убрал свёрнутую бумагу за пазуху. — По бумаге мне положено двести двадцать. Возьму двадцать, а ты потом всем скажешь, что я с тобой расчёлся. Нет уж, Демьян. Либо всё, либо ничего.