— «…никого не обсчитают». — Она повернулась ко мне. — Так это ж мне.
Разглядывать арифмометр она не стала. Подтянула его к себе на колени, щёлкнула рычажками и крутанула ручку, будто всю жизнь на нём считала, и над её красной рабочей рукой загорелось «490», весь Именной курс.
Обещание найти вещь под её беду я три недели таскал с собой, как непроданный лот, и сегодня наконец его пристроил. Хотелось хлопнуть Сорокину по плечу, но она считала, а считающих под руку не толкают.
— Я сыр варю, козий, в Кашине, — сообщила Сорокина деду, хотя тот ни о чём не спрашивал. — На оптовку вожу к шести утра. А там раз в месяц обязательно обсчитают.
— Я лом брал, — рассудил дед. — Сыр не брал.
— Так я не сдавать, я угостить. — Отказов Сорокина не принимала, вынула из пуховика свёрток в пергаменте и отломила по куску деду и мне.
Сыр был солоноватый, с травой, магазинному не чета. Ел я последний раз у мамы, котлеты, и свой кусок умял в два укуса.
— Сколько у тебя есть, дочка? — спросил дед, дожевав.
— Двести тысяч, — ответила Сорокина. — Больше у меня нет.
Те же слова она сказала в пятую ночь у помоста, только тогда двухсот тысяч на ковш не хватило.
— А на сколько вас обсчитывают, когда обсчитывают? — повернулся я к Сорокиной.
— Когда на пять тысяч, когда на десять, — ответила она. — Как повезёт.
— Коллекционеры за такой «Феликс» дадут тысячи три, — объяснил я. — Только вам-то он не для красоты. Сами говорите, на обсчётах теряете по пять–десять тысяч в месяц. С ним эти деньги останутся у вас, это тысяч по восемь в месяц. И двести он вам отобьёт года за два.
Проверять на «Феликсе» Сорокина начала с меня и тут же разделила двести тысяч на восемь.
— Двадцать пять месяцев, — прочла она результат. — Два года и ещё месяц.
— Двести, — решил дед.
— Вам на руки сто шестьдесят, Пётр Ильич, — уточнил я. — Пятая часть магазину, по квитанции.
— Хватит, — согласился дед.
Сорокина погладила «Феликс» по железному боку и вернула мне его не сразу. Искать для него получателя больше не приходилось, вот она, рядом на лавке, в валенках с галошами.
* * *
Двери в зал открыли. Мы с Коноваловым повели бабушку к первому ряду, и по дороге она, словно в театр попала, оглядела всё разом — столы под зелёными лампами, резную галерею, табло во всю стену.
— Это ж сколько тут полы мыть, — шепнула она зятю.
Сорокина ушла на галерею, где стояли Серый и Лузгин.
Ближе к четырём торги подходили к концу. «Ладья» сбывала свои лоты, как всегда, за минуты. Попался среди них и серый шарф домашней вязки, с виду копеечный, и над помостом повисла его плашка: