— Сами — это как? — не понял я.
— Человек уверен, что просто зашёл по пути. — Она чуть пожала плечом. — Продаёт там кто хочет, очки пишутся тому, кто провёл сделку. А хозяину торгов — комиссия. Рублями.
Я пятый ноябрь сижу ночью за стойкой, и что ни ноябрь, к нам несут вещи люди, которым до Ильича ехать через весь город, с Химмаша, с Ботаники. Один застал в скупке перерыв, другому знакомый посоветовал, третий засмотрелся на самовар в витрине. По отдельности ничего особенного, а вместе многовато. Если Надежда Аркадьевна про то же, то к хозяину Молотка так будут нести весь год, и лучшие вещи города пойдут не туда, где фамилия уже есть, а к его дверям.
Тридцать ночей, значит. Какая уж тут ярмарка, тут забег.
Надежда Аркадьевна пошла через зал к помосту, а я свернул к столам. Лоты на них лежали, как у нас в ГАДе на предпросмотре, и над всеми висели плашки. Я шёл по проходу, глаза у меня разбегались, а руки так и тянулись пощупать.
Помощник в чёрном у стола впереди кивнул толстяку с медным квадратом на лацкане. Толстяк снял ботинки, натянул на носки старые чёрные калоши с малиновой байкой внутри — у деда такие стояли в прихожей — и, кряхтя, влез на табурет у оцинкованной ванны с водой. В таких бабушки стирали бельё. Я их принимал на комиссию раз пять и знаю, что дно у них плоское и больше там ничего нет.
Толстяк шагнул с табурета — и встал на воду. Вода под калошей прогнулась, как батут, и подкинула его. Он охнул, замахал руками и запрыгал по ванне, а вода пружинила, круги разбегались к бортам, он подлетал всё выше, и лицо у него было как у мальчишки на ярмарке. Калоша на третьем прыжке ушла вбок, и он сел в ванну. Вода взметнулась через край и окатила помощника и пол на метр вокруг. Толстяк застрял, уткнувшись подбородком в колени, а над бортом торчали калоши.
Что он сказал, пересказывать не буду. Но, судя по словам, малиновые пиджаки в девяностые выражались точно так же. Помощник, не моргнув, дослушал всё и пошёл искать тряпку.
А я так и стоял с открытым ртом. Всю жизнь я в любой вещи ищу подделку, а тут моей подозрительности не за что было зацепиться. Дно ванны я видел сквозь воду до последней вмятины, толстяка — со всех сторон. И уж стекло, леску или подставку я бы не проглядел. Когда рот наконец закрылся, я по привычке прикинул, почём такое.
Толстяка вытаскивали за локти двое седых с такими же медными квадратами на лацканах. Сытые, в добротных пиджаках, они смотрели вокруг так, будто им здесь все что-то должны. Калоши чавкали.
Парни с тремя полосками на значках, как на спортивном костюме, держались у стены, за столом попроще. В кожанках поверх олимпиек они смахивали на перекупщиков, а значок, похоже, подбирали под гардероб. Один, со жвачкой за щекой, потянулся к серебряной табакерке на соседнем столе. Другой помощник в чёрном просто на него посмотрел, и парень убрал руку в карман, будто и не тянулся. Без кивка человека в чёрном вещи здесь не трогали.