Бывало и такое.

Причем не только со стороны сестер. Служанки по их наущению тоже старались.

Навредишь седьмой госпоже, то есть мне — получишь похвалу и возможно какую-нибудь безделушку, если смешно выйдет.

А каково мне при этом — никого не интересует.

Гость оперся о каменный бордюр и одним плавным движением выбрался из воды, оказавшись прямо передо мной. Серебрящиеся в полумраке капли стекали по идеальному телу воина, заставляя следить за ними взглядом.

Сердце снова застучало как сумасшедшее, к лицу прилила кровь. Я завороженно наблюдала за тонкими струйками, прокладывающими дорожку по гладкой коже, огибая многочисленные рельефы и выпуклости. «А купец не прост, — пронеслась в голове мысль. — Такой пресс переносом мешков не накачать. Он явно увлекается боевыми искусствами!»

То, что я ощущала в воде бедром, на берегу оказалось еще более внушительным и пугающим. Ствол подрагивал в прохладном воздухе, словно нацелившись прямо на меня. Лишь спустя несколько судорожных вздохов я поняла, что бесстыдно пялюсь на обнаженного мужчину.

Мало того, прямо на его достоинство!

Теперь меня точно убьют.

Мужчина внезапно схватил меня за шею. Я судорожно втянула воздух и в следующее мгновение поняла, что он вовсе не собирается меня душить. Просто удерживает на месте, чтобы наверняка не сбежала.

— Рабыня? — хрипло спросил он, обводя большим пальцем контур металлического ошейника.

Я мотнула головой.

Наверное, меня действительно стоило назвать рабыней. Бесправной служанкой. Но злая ирония заключалась в том, что глава рода Кин был моим родным отцом.

Просто моей матери не повезло. Она не успела стать ни наложницей, ни женой, и ее дитя осталось сиротой при живом родителе.

А участь сирот незавидна.

— Я седьмая госпожа этого дома! — заявила с уверенностью, которой совершенно не испытывала. — Если ты меня тронешь хоть пальцем, можешь попрощаться с товаром!

Вот тут я не шутила. Мне вполне под силу подсунуть торговцу порченый товар. Пусть потом он придет к отцу и будет ругаться, а тот меня накажет — не впервой. Главное, не позволить себя обидеть.

Моя честь — единственное, что у меня еще осталось.

— Я тебя уже трогаю, — и в доказательство гость снова провел подушечкой пальца по нежной коже горла, вызвав неожиданные мурашки и полное оцепенение.

Я дышала с трудом, поглощенная неведомыми ощущениями.

Меня никто не касался… вот так.

Служанки, помогавшие одеваться по утрам, и сестры, норовившие втихаря ущипнуть, не в счет.

— Отпустите! — помимо воли прозвучало умоляюще.

Я сглотнула, шеей снова ощутив шершавую ладонь. Он держал меня бережно, будто птицу, которой боялся сломать крылья неосторожным движением.