Она подавила это за тридцатую долю секунды. Но Данте, поднявший в этот момент глаза, заметил.
Он ничего не сказал. Только смотрел на неё чуть дольше обычного, и в его серо-голубых глазах шевельнулось что-то похожее на вопрос.
---
Ночью Элиана лежала в своей спальне и слушала станцию.
Порт-Элизиум гудел — низко, ровно, как животное во сне. За стеной в гостиной смеялись. Кайр рассказывал что-то, Данте хмыкал. Они были везде — в каждом звуке станции, на каждой стоянке, за каждым ужином.
Она знала о себе три вещи.
Первое: она влюбилась в Кайра через одиннадцать секунд после церемонии — когда он поцеловал её в щёку.
Второе: она влюбилась в Данте через три недели — когда обнаружила, что он каждую ночь проверяет её терморегулятор, потому что в её спальне вечно холодно, и делает это молча, ни разу не сказав ей.
Третье: она никогда им этого не скажет.
Потому что она видела их женщин. На экранах, в портах, однажды — вживую, на Дельте: Вайолет оказалась роскошной: яркая, с рыжими волосами; смех у неё был как колокольчик, а руки — как у музыканта. Ками, та, что пилотесса, — маленькая, взъерошенная, дерзкая. Живые, яркие, лёгкие. Женщины-праздники.
А она была Элианой Вейр, главным арбитром Оплота, женщиной-подпись, женщиной-параграф. Гранитная леди. От нее слишком многое зависило.
Она перевернулась на бок, закрыла глаза и начала дышать по счёту — раз, два, три — как учили на тренингах по управлению стрессом.
За стеной Кайр смеялся. Данте что-то тихо ответил.
Раз, два, три. Раз, два, три.
Гранит не плачет. Гранит просто лежит — и молчит.
Жизнь выстроилась в ритмы — так, как всегда выстраивалась жизнь Элианы. Утро — подъём в шесть, пробежка по парку рядом с доками (она бегала быстро и ровно, как делала всё), душ, костюм, пучок. Кухня — кофе, тосты, планшет. Кайр и Данте появлялись позже — вразнобой, небритые, вчетверо громче, чем нужно.
— Жена! — Кайр врывался на кухню, как всегда, не стуча. — Ты опять бегала. Я видел тебя из окна. Данте, а ты ее видел?
— Видел, — сказал Данте, наливая себе кофе. Он был небрит, в футболке, с мешками под глазами — но его серо-голубые глаза были уже ясными, уже смотрели. — Ты бегаешь слишком быстро. Там рядом в доках грузчики. Ты их пугаешь.
— Это они меня пугают, — сказала Элиана, не поднимая глаз от планшета.
— Вот! — Кайр хлопнул по столу. — Она шутит! Данте, наша жена шутит! Запиши дату.
— Записал, — сказал Данте. Но смотрел он не на Кайра — на неё. И в его взгляде было что-то новое, что Элиана ещё не научилась читать.
Работа занимала её с восьми до двенадцати — переговоры, отчёты, лица на экране. Потом обед — в одиночестве, в своей спальне, с планшетом. Потом снова работа, до семи. Временами она летала в Межфракционный Совет к Маркусу. Они обсуждали текущие проекты, а потом она подписывала бумаги. Возвращалась она поздно — в восемь, девять вечера, когда они уже были дома (если не в рейсе). Они встречались в гостиной, ужинали вместе (если Элиана не была слишком занята), обменивались парой фраз о погоде, новостях, работе. Потом расходились по спальням.