Данте молча кивнул, подхватывая:
— Мы прочесали весь рудник — каждую камеру, каждый забой. А когда наконец вскрыли твою, внутри никого не было. Только твоя туфля на полу и лужа крови.
Его ровный голос вдруг дрогнул. Он замолчал, пристально глядя на неё.
— Я решил, что опоздал, — глухо признался он. — Увидел пустой пол, всю эту кровь... и подумал, что тебя уже нет в живых, а тело просто успели убрать.
Кайр потянулся со своей койки и крепко сжал её ладонь.
— Но ты жива, — с жаром сказал он. — И это единственное, что сейчас имеет значение. Ты жива!
Они молча смотрели друг на друга — трое человек, которые ещё час назад стояли в шаге от того, чтобы потерять всё.
---
Ночью Элиана так и не смогла уснуть.
Она лежала на койке, глядя в низкий потолок каюты. За переборкой привычно, монотонно гудели двигатели «Странника». В коридоре то и дело раздавались негромкие шаги Данте, проверявшего отсеки, а из соседнего кубрика доносились приглушённые стоны Кайра, который не спал и молча боролся с болью.
Стоило закрыть глаза, как кошмар возвращался: она снова оказывалась там — в сырой темноте на холодном полу, среди крыс. Слышала их мерзкую возню в углах, чувствовала быстрые прикосновения, видела кривую усмешку Варена Дорна и его тяжёлый взгляд.
Элиана вздрогнула и резко распахнула веки. Нет. Всё позади. Она на «Страннике», в безопасности. Живая.
Мысли сами собой вернулись к Кайру и Данте. Вспомнился Данте в ту минуту, когда наконец добрался до неё — его горячие, бережные, чуть дрожащие руки и настоящие слёзы на щеках. И Кайр, чья привычная резкость вдруг обернулась такой неожиданной, неуклюжей нежностью, и его упрямое: «Ты наша жена. А своих мы не бросаем».
Но зачем они вообще за ней пришли?
Она ведь знала, что они её не любят. Обычные балаболы, которым фиктивный брак понадобился лишь для того, чтобы получить наследство. Они без стеснения травили при ней байки про Джесси и Вайолет, хвастались былыми приключениями и очередными любовными победами.
И тем не менее в критический момент оба бросились её вытаскивать. Рисковали головой. И даже плакали, решив, что опоздали.
Зачем?
Может, это был просто адреналиновый откат после смертельной опасности? Или обычное чувство долга, ответственность за жену, за подписанный контракт и данное обещание?
Элиана не знала. И эта неопределённость мучила сильнее всего.
Она до ужаса боялась открыться — показать им свои настоящие чувства, свою любовь и вдруг проснувшуюся слабость. Боялась, что они выслушают её из чистой вежливости, отводя глаза, и скажут что-нибудь вроде: «Ты наша жена, мы заботимся о тебе, но не любим». После всего, что ей пришлось пережить в плену, она была слишком вымотана и уязвима, чтобы выдержать такой удар.