Марат – бывший носитель функции второго поколения.
Он говорил и задыхался, пытался объяснить, что понимает происходящее:
– Муляжи! Я убил каждого! Я помню это!
Я думал, что Эл разделит моё удивление: если он говорил правду, значит, перед нами стоял тот, кто остановил прошлое вторжение. Но девушка никак не поменялась в лице. Ей не было дела до своего предшественника.
– Пойдём, – сказала она мне.
Он убивал чудовищ, спасал людей, а теперь для всех этот мужчина просто косматый бродяга в драном пальто. Он был функцией и не забыл об этом. Получается, Эллина тоже всё будет помнить, когда снова станет собой.
Мы покидали парк, а тот бродяга продолжал кричать нам в спины. На этот раз он обращался ко мне:
– Я потерял друга! Он помогал мне! И погиб! Из-за… из-за меня! Слышишь, парень? Не ходи с ней!
Сухарь
Бездушный камень, булыжник, сухарь. Так мама называла отца. Он всегда был чёрствым и не выносил эмоций. Злость, грусть, даже радость – всё казалось ему лишним.
Он просил меня вести себя потише, если я вдруг смеялся, и всегда стыдил за слёзы. А когда мама высказывала претензии, отец закатывал глаза и произносил одни и те же фразы: «Почему ты так реагируешь?», «Ты не умеешь владеть собой», «Не устраивай мне сцены», «И это стоит того?».
Я с раннего детства слушал эти односторонние ссоры. Мама говорила папе, как разочарована в нём:
– Мне нравилось, что ты спокойный, но сейчас я вижу: ты не спокойный. Ты – бездушный камень.
Папа в ответ лишь морщился, вздыхал, опускал глаза в книгу или делал телевизор погромче.
– Помолчи. У меня от тебя голова болит, – жаловался он.
Отец упрекал мать в излишней чувствительности.
Я, как все дети, брал что-то от обоих родителей. Радовался, грустил, как мама. И отключал эмоции, как отец, когда было удобно. Казалось, это решает проблемы.
Помню то роковое утро: я слишком долго копался, собираясь в детский сад.
– Одевайся быстрее! Я на работу опоздаю, – нервно подгоняла мама.
Не выдержав напряжения, я вдруг сделал каменное лицо и спросил:
– Почему ты так реагируешь? Тебе не стыдно?
Мама присела на одно колено, посмотрела мне в лицо и сказала:
– Как ты можешь меня стыдить? Я взрослая, а ты ребёнок.
– Ты не умеешь владеть собой, – эти слова убили в ней всякую надежду.
И я потом годами проклинал себя за то, что тем утром решил «поиграть в папу».
Помню, как её веки задрожали, в глазах заблестели слёзы, и она прошептала:
– Господи, ты же весь в отца. Такой же холодный, как он.
Мама посчитала меня безнадёжным. В ту же минуту она поменяла планы и принялась собирать вещи.
Я не понимал, что происходит, поэтому просто стоял и смотрел.