— Ой, ты извини, а я забыл ее в машине. — Я встал с края кровати и оперся на костыли: — И у тебя из щеки что-то торчит. Ты это, как развяжешься, убери, а то некрасиво выглядит…
Выходил из отделения я, улыбаясь и провожаемый диким воем потерявшего надежду наркомана. За моей спиной скрипнула дверь ординаторской и женский голос произнес:
— Сережа! Сергей Николаевич, может можно этому наркоману чем-то рот закрыть, а то он всей больнице спать не даст, а завтра жалобы на профессорском обходе будут.
Что ответил дежурной сестре раздосадованный доктор Сережа я уже не слышал, торопливо перебирая костылями, я торопился уйти. На выходе дремлющий охранник даже не открыл глаз, когда я проходил мимо, свою мзду он надеялся получить при моем возвращении, а дежурным докторам то же было не до прошмыгнувшего на улицу пациента — они всей бригадой пытались утихомирить окровавленного алкаша, что не давал осмотреть свою глубокую рану на затылке.
Глава тринадцатая.
Ночные откровения.
Город. Приемный покой Третьей городской больницы скорой медицинской помощи.
— Ну что, сначала к Наглому или к Грибнику? — предъявив служебные удостоверения, оперативники остановились у гардероба, с трудом натягивая на плечи линялые и штопанные халаты третьего срока носки, при этом лейтенант Клюквин проявил свойственное его юному возрасту любопытство: — Интересно, почему я ни разу не получал в больнице халат большого размера? Всегда только маленькие, которые даже на меня с трудом налезают.
Услышав это, больничная гардеробщица, пожилая женщина с седыми усами, возмущенно фыркнула и с грохотом захлопнула створки окошка для выдачи одежды, а Максим лишь пожал плечами — его сейчас занимали не старые халаты, а совсем другие заботы.
— Пошли к Грибнику. — принял Поспелов управленческое решение и решительно шагнул в сторону лестницы.
Агент уголовного розыска Грибник выглядел откровенно плохо. Он лежал с зажмуренными глазами, вцепившись руками в уголки сетки кровати и выл, тоскливо и на одной ноте. Его тело периодически подергивалось от мучительных судорог, а в вокруг рта засохли желтоватые следы то ли пены, то ли слюны. Щеку Федора украшал засохший кровоподтек.
— Федор, ты меня слышишь? — Максим брезгливо ткнул пальцем в, привязанную к кровати толстыми вязками, серую, как покрытую пеплом, кисть наркомана: — Федор?
Прикрытые веками глаза Грибника приоткрылись, в мутных белках дернулся пропитанный болью зрачок, но, через секунду глаза Федора распахнулись и полыхнули безумной радостью.
— Пришел все-таки? Ты принес?
— Кого принес, Федор?