Механики опустили капот. Майлз затушил сигарету о подошву, сунул окурок в карман куртки, надел шлем и сел в машину как следует. Мотор завёлся с первого раза, и звук у него оказался ровнее и выше, чем ожидал Еремеев от такого объёма. Машина ушла в дальний конец полосы на разгон, и с поля её скоро стало не видно.
Хронометрист у телефона поднял руку. Через полминуты со стороны разгона донёсся звук, сначала далёкий, потом всё ближе и выше, ровный, без провалов на переключениях. «Мустанг» пронёсся мимо поля тёмно-красной полосой, и хлопок воздуха Еремеев услышал уже тогда, когда машина ушла к дальнему щиту.
Француз записал что-то, послушал телефон и вывел на доске мелом: 19,2.
Еремеев посчитал в уме. Миля — это тысяча шестьсот девять метров, за девятнадцать и две десятых секунды выходило больше восьмидесяти трёх метров в секунду, а это триста километров в час с небольшим, правда по ветру.
— Сколько? — спросил Осипов.
— Триста.
Майлз развернулся в конце полосы и пошёл обратно, против ветра. Второй раз машина прошла мимо поля тише. На доске появилось 20,8, то есть двести семьдесят восемь.
Хронометристы сложили два времени, поделили и долго сверяли между собой. Потом француз в фуражке стёр доску тряпкой и написал крупно, в двух строчках: 289,7 км/ч и ниже, для американцев, 180 mph.
Люди на поле закричали. Механики в синих комбинезонах бросились к машине, кто-то из американцев засвистел в два пальца, а Уилсон обнял француза в фуражке, и тот растерянно похлопал его по спине. Майлз вылез, снял шлем, и Уилсон обнял и его, а потом повернулся к газетчикам у верёвки и поднял над головой сцепленные руки, как боксёр после боя. Потом ему сунули бутылку шампанского, и Уилсон, вместо того чтобы разливать по стаканам, взболтал её, зажал горлышко пальцем и облил Майлза, механиков и машину. После этого Майлза, Уилсона и ещё одного американца, которого Осипов назвал Шелби, подхватили и стали качать.
Еремеев смотрел на «Мустанг», длинный, низкий, весь в мелких брызгах шампанского.
— Ковбой, как есть ковбой, — сказал он Осипову. — Но какую же машину они нарисовали, черти.
Они вышли на углу Елисейских Полей. Прямо у тротуара старик в фартуке ворошил железным совком каштаны на жаровне с колёсами, и пахло от неё так, что Еремеев остановился и полез в карман за мелочью. Осипов придержал его за локоть.
— Сейчас я тебя, Лев Михалыч, угощу кое-чем местным, и не спорь. Тебе сытно, а мне приятно.
Старик насыпал им по кульку из газетной бумаги, горячих, с лопнувшей коркой.
За круассанами и кофе они зашли в кафе на углу и встали у стойки. Бармен поставил перед ними две чашки и тарелку с круассанами. Еремеев съел свой круассан в три укуса, запил кофе и доел каштаны из кулька.