— Садись сзади! — крикнул я, чувствуя, как холодный дождь стекает по шее, а по руке продолжает расползаться огонь. Эмми не пришлось долго упрашивать — она легко вскочила на круп Звездочки позади меня, обняла, перехватывая поводья.
Гроза бушевала теперь во всю мощь — молнии сверкали так близко, что казалось, они вот-вот ударят прямо в нас.
— Ранчо туда! — прокричала на ухо мне девушка.
Звездочку упрашивать долго не надо было — лошадь поскакала рысью в указанном направлении. А меня каждый толчок убивал. По руке опять потекла кровь, я почувствовал, что теряю силы с каждым метром. Сознание начало уплывать прочь.
Очнулся я, когда меня начали стаскивать со Звездочки. Нога застряла в стремени, Бадди, от которого сильно пахло спиртным, нецензурно заругался.
— Осторожнее! — взвыл я, когда меня наконец, вытащили — Не мешок с бобами.
Но основной ужас начался, когда меня занесли в дом и фермер принялся ковыряться в ране.
— АА! — взывал я, когда Бадди залез пинцетом в самое мясо — Что вы там ищите?!?
— Обрывки ткани — коротко ответил тот.
Фермер склонился над раной, его густые седые брови сошлись на переносице.
Каждое движение отдавалось резкой болью.
— Я научился этому во время войны, — Бадди пробило на разговоры — Служил ординарцем у начальника госпиталя. Битва при Антиетаме — вот где я начал свою практику. Тридцать тысяч погибших и раненых! Это правда, за два дня. Оперировали все — даже конюхи делали ампутации.
Бадди вытащил пинцет из раны, показывая обрывок материи — Вот он, проклятый. Теперь можно промывать и зашивать.
Бадди достал бутылку с виски, Эмми протянула мне сложенный вдвое ремень. Я закусил его, после чего фермер аккуратно влил немного спиртного в рану. Я замычал от боли. Боже, как больно!
Старик начал ушивать рану, делая широкие стежки — Оставлю открытой часть раны — так будет лучше для оттока гноя. Научился этому уже после войны, у индейцев. Они удивительно хорошо разбираются в таких вещах.
— Банноки? — я выплюнул ремень, глубоко вздохнул.
— Эти тоже знают толк в лечении, — Бадди закончил штопать мое плечо, отложил иглу — Хотя сейчас они злы как черти. Говорят, что белые забрали их лучшие охотничьи угодья, в племенах голод, умирают дети. Их отряды уже видели возле города.
— Эмми! — фермер повернулся к дочери — Возможно, нам придется уезжать. Ходят слухи, что индейцы в резервации встали на тропу войны, начались набеги на поселенцев на юге долины.
— Власти пришлют войска — отмахнулась девушка — Мы не можем оставить Итона одного
Спустя пару часов я почувствовал, как во мне разгорается жар. Каждая клетка организма кричала о своей слабости и жаловалась напролет. Ночь оказалась бесконечной, и когда первые лучи рассвета начали пробиваться сквозь занавешенные окна комнаты, которую мне отвели, я понял, что мне совсем хреново. Голова была тяжёлой, словно наполненная песком, а пальцы дрожали, не слушаясь меня. Я лежал, не в силах подняться, и в бреду всё больше всплывали обрывки моей прошлой жизни — лица, слова, звуки, которые я уже не мог различить. Кошмары одолели меня: мелькали образы давно ушедших дней, и я невольно слышал шёпот голосов, доносящихся из далёких воспоминаний, словно эхом из другого мира. Москва, МИД, заграничные командировки, потом Донецк…