Ворон щёлкнул клювом у самого ногтя.
— Обязательно кусаться? — спросила я. — Можно просто оставить отзыв.
Милица перехватила полотенце. Под её пальцами белела тонкая косточка, зашитая в край рукава. Она машинально прижала её большим пальцем, когда Кай дёрнулся. Ворон перестал вырываться, но смотрел теперь с таким презрением, что я почти пожалела об успехе лечения.
— Больно ему? — спросила я.
— Не больше, чем минуту назад. Я только помогла ему вспомнить, что он умеет сидеть спокойно.
— Мне бы тоже такую косточку.
— Тебе не поможет. Ты не умеешь.
Кай был с ней согласен.
Я закрыла баночку, вытерла палец. На запястье под повязкой оставалось тугое тепло; покраснение от удара почти прошло, но поворачивать кисть было неприятно.
Милица посмотрела на свиток возле чернильницы.
— Делич может прочитать стёртое.
— Делич может подавиться собственной папкой.
— Согласна. Но одно другому не мешает.
Я села рядом. Ворон тут же выпростался из полотенца и перебрался на спинку кровати, старательно прихрамывая на совершенно здоровую лапу.
— У нас есть строка про кровь и кость, — сказала Милица. — Есть схема, которая сама дописывается в твоей руке. И плита, к которой нельзя подходить. Неплохо бы узнать что-нибудь ещё до следующего раза.
— Думаешь, Ана пригласила меня ради научного обмена?
— Думаю, ты можешь поесть, не соглашаясь на всё остальное.
Мне нравилась её уверенность в том, что у всего существуют отдельные части. Последние дни жизнь упорно сваливала их в одну посуду.
Я достала чёрное платье.
Оно лежало на дне сундука, под тёплыми чулками. Я возила его для похорон и официальных неприятностей: удобная вещь, разницы между поводами почти не было. На сгибах остались заломы. Милица повесила платье возле печи, пока я распускала волосы.
Света в зеркале не хватало. Я наклонилась ближе и увидела у корня волос серую полоску костяной пыли, которую утром пропустила.
Пришлось умыться ещё раз.
Лука приехал сам.
Я услышала его голос за дверью, когда застёгивала последнюю пуговицу. Вукович ответил вполголоса. Два человека обсуждали меня на расстоянии вытянутой руки и, вероятно, считали, что делают это достаточно деликатно.
Я открыла.
Лука остановился на середине слова. Вукович, уже собравшийся пропустить его вперёд, едва не налетел ему на спину.
Я посмотрела вниз: подол ровный, пуговицы на месте. Платье было простое. Открытые кисти, закрытая шея, никакого средства для внезапного обморока почтенной семьи.
— Не начинай, — сказала я.
— Я молчу.
— Очень громко.
Он опустил глаза, почти улыбнулся и протянул пальто.
Когда я повернулась спиной, его пальцы задержались у затылка. Он убрал прядь из-под воротника. Обыкновенное движение — но я почувствовала его всей кожей, до лопаток, и на секунду забыла, куда мы идём.