— Да что мне сделать, Настя?! — выкрикнул он, и я впервые услышала, как у него срывается голос. — Что мне сделать, чтобы ты меня простила? Хочешь... хочешь, я на колени перед тобой встану?
— Хочу, чтобы ты в окно выбросился! — рявкнула я, — крикнула я, застегивая молнию на сумке так быстро, что она едва не заела.
— С радостью бы, Насть! Честное слово! — он нервно хохотнул, обводя комнату взглядом. — Но ты посмотри, куда окна выходят! Тут до крыши подъезда — шаг! Я просто коленки обдеру и буду выглядеть еще более жалко. Фиговая из меня выйдет «Джульетта»! Слишком низко падать!
Я фыркнула, уже закидывая сумку на плечо, и резко развернулась, чтобы выдать ему финальное «прощай» и уйти в ночь. И замерла. Матвей реально рухнул на колени посреди зала.
— Насть, — он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было ни капли привычного пафоса. Только какая-то дурацкая, почти детская надежда. — Прости меня. Я дебил. Признаю официально, под протокол. Я запутался в этих своих понтах и спорах так, что забыл, как быть нормальным мужиком.
У меня сумка чуть с плеча не съехала. Я стояла, хлопая ресницами, и чувствовала, как злость начинает таять, сменяясь чем-то очень похожим на истерический смех.
— Котовский, ты совсем ку-ку? Тебя случайно в детстве не роняли? — я выдохнула, пытаясь вернуть голосу строгость. — А ну поднимись сейчас же! Не придуривайся, ты же сейчас колени испачкаешь, твоя химчистка разорится! Встань, я кому сказала!
— Плевать, — буркнул он, не двигаясь с места.
Сумка с глухим стуком грохнулась на пол. Я честно пыталась держать лицо, честно хотела остаться ледяной королевой, которая уходит в туман, но вид Матвея — этого холёного, самоуверенного «принца», который сейчас сосредоточенно гипнотизировал взглядом старый ковер, стоя на коленях, — это было выше моих сил.
Сначала из меня вырвался короткий смешок, похожий на икоту. Потом еще один. А через секунду я уже просто хохотала, прижимая ладонь к лицу, потому что это было слишком нелепо. Слишком не в его стиле: если извиняться, то так, чтобы это выглядело как финал оперного спектакля.
— Ты бы себя видел! — я выдохнула сквозь смех, вытирая выступившие слезы. — У тебя такое лицо, будто ты сейчас не прощения просишь, а готовишься к ритуальному харакири кухонным ножом, причём тупым.
Матвей поднял на меня взгляд. В его глазах промелькнуло такое дикое облегчение, что мне на секунду стало его почти жалко.
— Ну а что? — буркнул он, всё еще не поднимаясь. — Ты сказала «в окно», я прикинул риски — на коленях стоять безопаснее для здоровья. Макаркина, ты смеёшься, это значит «да, я прощён» или «я вызываю тебе психиатрическую помощь»? Или мне всё же продолжать косплеить кающегося грешника?