— Я думал, мне чудится по старости лет, — он говорил медленно, будто сам себе не верил. — Но вот ты теперь сидишь рядом, и вокруг тебя висят сгустки маны. Она с тебя течёт.
— Ага.
— Что «ага»? — Голос у него пошёл вверх. — Покажи-ка руку.
Я сразу понял, что он о татуировке, и протянул ему левую. На которой больше ничего не было, естественно.
— А где?
— Исчезла, когда я круг маны создал.
— Ага. — Корн снял с пояса флягу, отхлебнул, закрутил обратно. — И давно?
— Недели три.
— Кто ставил?
— Сам.
Флягу он уронил. Поднимать не стал.
Дальше был разговор, в котором я, признаться, ждал совсем не того, что получил.
Корн не сказал ни слова про «невозможно». Он на секунду перестал быть стариком, которого разбудили, и стал тем Корном, которого я часто видел в работе: короткие вопросы, быстрый анализ. Даже ворчать ненадолго перестал.
— Как ставил?
Я объяснил. Про чернила, про порез на предплечье, про нить регенерации, про то, как выпускал ману наружу часа два, а потом гонял её по контуру до рассвета.
Где-то на середине лицо у него начало меняться.
— Стоп, — сказал он. — Наружу через что?
Ну вот. Я и не надеялся, что пронесёт.
— Через левую руку.
— Я тебе что говорил про левую руку?
— Что никакой Ци и никакой маны, пока не разберёмся.
— И?
— И я поставил туда «Большой круг». А потом всё остальное.
Следующие минут пятнадцать я слушал молча, потому что перебивать было бессмысленно, а возражать нечего. Меня разобрали по пунктам, и по каждому пункту он был прав. Один раз я вставил, что иначе меня бы тут не сидело, потому что мана уже пошла к ядру и меня начинало выгибать.
Корн осёкся на полуслове, посопел и признал, что это аргумент. Правда, сделал это таким тоном, что мне показалось, будто я всё равно виноват.
Сайрус всё это время сидел, смотрел в огонь и не вмешивался. Только раз, когда старик особенно разошёлся, подбросил ветку.
— Ладно, — сказал Корн, отдышавшись. — Заклинание ставил? Тебе ведь Ашер помогал?
— Нет. Не было кристалла, все вывезли накануне.
— Сколько маны сейчас?
— Почти нисколько.
— Почему?
— Потому что копить нельзя.
И вот тут он замолчал.
Я сидел и смотрел, как он думает. Это было хорошо видно: он глядел в огонь, шевелил пальцами, будто перебирал невидимые счёты, и складывал одно к другому.
Сложил он быстро. Куда быстрее, чем в своё время складывал я.
— Мана давит внутрь, — сказал он. — На ядро. Гонит закалку.
— Да.
— Ты её сливаешь, чтобы не гнала.
— Да.
— А когда сливаешь, круг у тебя пустой. Пустой круг — украшение. — Он поднял на меня глаза. — И заклинания в нём нет и не будет, пока не прорвёшься на второй. А прорваться на второй — это сломать всё и вить заново.