Ну, с ними, этими оскорблениями и прочими наветами будет разбираться суд и очень не быстро разбираться, а сейчас я оказался в довольно дурацком положении. Вместо извинений получил новые оскорбления, поэтому пока все выглядит, как мое моральное поражение. Ведь завтра газетчики додумают еще чего-нибудь и с чистой совестью выпустят в печать.
Означая мой нравственный разгром, как самодура и узурпатора свободной мысли, на всю необъятную страну.
Поэтому я взмахиваю своей верной тростью, рассекая воздух, потом стремительно, почти, как выпущенная из лука стрела, перемахиваю через разделяющий нас широкий стол. Вот я уже оказался всей своей решительной фигурой перед самим отскочившим к окну Цыбиным, а никто из его товарищей еще с места не успел стронуться.
Он успел отшатнуться назад от меня под общий протяжный полувздох-полукрик и, прижавшись спиной к окну, рывком вытащил из бокового кармана маленький револьвер, который направил на меня.
«Вот почему он постоянно держал руку рядом с карманом, на самом деле считает пистолет своим главным аргументом для защиты!», — догадываюсь я.
Сейчас между нами всего пара метров, револьвер смотрит мне в грудь и, будь на моем месте обычный человек, я бы сам развернулся и оставил Цыбина без возмещения морального ущерба. Отступил бы пусть под угрозой оружия, но все равно проиграл бы по явно пристрастному мнению собравшейся публики.
Теперь ко всем моим оскорблениям в газетах обязательно добавится слово «трус». До сегодняшнего дня таких намеков не было, все же я пережил два покушения, застрелил сам лично четверых боевиков, ни разу не дал повода так меня называть.
«Ну, что же, парень, ты сейчас сам выберешь свой дальнейший путь! Или получишь трепку, суровую и беспощадную, или поедешь на каторгу как убийца!» — успеваю я подумать за пару секунд специально устроенной мной драматической паузы, пока щелкаю пальцами в давно не применявшемся мной жесте и вливаю ману в заклинание.
Заложив руки с тростью за спину, я решительно шагаю прямо на журналиста грудью и, стараюсь не дергать головой, не убирая ее от вспышек пламени почти в лицо, принимаю на себя в упор шесть выстрелов из револьвера.
Да, чертов придурок Цыбин начал все же стрелять!
Прямо, как безумец какой-то, выпалил весь барабан револьвера!
Хотя, не такой уж он и дурак, суд присяжных впоследствии вполне мог бы встать на его сторону.
Наверняка, такой вариант он успел обдумать, когда вся редакция узнала, как нелегко пришлось заплатить с процентами первому журналюге за свой дерзкий язык.
«Полковник-реакционер против передового журналиста, слова и совести этой эпохи. Да еще с угрозой физического наказания», — хорошо понятно мне.