— Да, это я! Что вы имеете мне сказать? — смело гаркнул Цимлянский, привлекая внимание остальной редакции, а крепыши немного приблизились ко мне, оттесняя от него подальше.

— Предлагаю вам извиниться передо мной, полковником госбезопасности Сергеем Ржевским, и написать покаянное опровержение своих лживых слов в завтрашнем номере! — так же громко ответил я.

Босяки немного притихли, услышав про полковника, но Цимлянский не стал себя сдерживать в такой напряженный момент и послал меня подальше:

— Не бойтесь его! Он тут, как самый обычный проситель, а не как полковник! — приободрил своих защитников и еще раз громко ответил циничным отказом на мое абсолютно справедливое требование.

Ну, вроде все я сделал, что положено по правилам приличия, осталось только вызвать обидчика моего на дуэль на пистолетах и решить пролитой кровью наш затянувшийся спор. Однако он откажется, наверняка, как человек вообще без какой-то чести, а я останусь тогда оскорбленным в своих лучших чувствах.

Поэтому оскорбленным и обиженным придется остаться ему самому, Ефиму Цимлянскому! Тогда уж пусть сам меня вызывает, куда хочет! Потому что сейчас произойдет немедленное оскорбление действием его фигуры!

Я протянул медленно вперед руки, зажав в одной свою трость, провоцируя защитников журналюги. Босяки тут же вцепились в них по команде журналиста. Вцепились крепко и понятно, что нормальному человеку из захвата не вырваться, значит, никак с журналюгой не поквитаться сейчас за все обиды.

За моей спиной уже набрался народ в коридоре, предвкушают, как я уйду, не солоно хлебавши, из редакции газеты «Копейка», хорошо утершись на прощание своей обидой с претензиями.

Такой исход прений был бы возможен, будь я другим человеком, а так — все только напрасные надежды.

Упершихся крепышей я одним рывком бросил друг на друга, они удачно встретили голову встречного индивидуума каждый своей башкой и повалились на пол редакции, потеряв сознание на несколько минут.

— И ведь даже не ударил никого! — обратил я внимание присутствующих. — Ни единого разу! Просто свел свои руки!

Сам перешагнул через разлегшиеся тела, прихватил за воротник с галстуком гражданина Цимлянского и манерно отвесил ему пару пощечин обратной стороной кисти. Манерно и по виду незначительно, но Ефиму Абрамовичу так совсем не показалось, глаза у него закатились, а ноги тут же подкосились.

Сзади раздались негодующие крики работников редакции, но я повернулся лицом к коридору, перевалил обмякшее тело на чей-то заваленный бумагами стол. Потом одной рукой задрал ему полы пиджака на спину и врезал тростью с большой силой по пухлой заднице. Врезал именно, как я могу, почти не сдерживая руку.