— Да, Митя, ты, как я погляжу, большим стратегом стал, куда там маршалу Жукову вместе с Рокоссовским. Армию — туда, армию — сюда, Ростов, вон, построить приказал. Мы тот Ростов с тобой в сорок третьем году вместе брали, а потом на проклятом Миус-Фронте оба чуть не загнулись — а теперь ты, оказывается, его отец-основатель.

— Это ещё что! — Ухмыльнулся мой старый друг. — Ещё и Петроград строить станем. Почти там же, где и Пётр: на месте Кронштадта. Там как раз сейчас граница со шведами проходит, прямо по тому самому острову: часть наша, часть — ихняя. А ближайшее укрепление — Орешек на Ладожском озере у истоков Невы. Семьдесят вёрст по прямой, а прямо там никто не ходит. А с учётом того, что Нева для морских кораблей непроходима — пороги там — то без крепости с морскими причалами и складами даже неприлично. Формально выход на Балтику у России есть — через Орешек и Иван-Город, а на деле — шиш! И там и там до моря чёрт-те сколько плыть по речному мелководью, на расстоянии пистолетного выстрела от сопредельной стороны.

— Придут шведы — и капут твоему Питеру.

— Что придут — это я ни разу не сомневаюсь. Но не сразу. Там, у нас, я большим любителем чтения был: Пикуль, Алексей Толстой, Степанов, Купер… Ну да ты знаешь, сам же у меня в квартире бывал. Много всякого чтива было. Так вот среди прочего полезного и бесполезного, вычитал я там, что город Орешек шведы захватили на другой год после того, как Пожарский с Мининым польско-литовских оккупантов вот отсюда, — он топнул по половице, — из Кремля выперли. А выперли их в тыща шестьсот двенадцатом, аккурат на праздник седьмого ноября[2], почему и запомнил. В том Орешке под конец, если верить шведам, в живых осталось всего двое защитников, и оба раненые. Но до этого ещё больше шести лет.

И вот что я тебе, Стёпа, хотел сказать по этому поводу… — Дмитрий взял со стола уже уполовиненную нами китайскую сулею с длинным, но притом широким горлышком и плесканул немного мёда по серебряным стопочкам. — Будем! — отсалютовал он и продолжил:

— Уж не знаю, кто нас с тобой оттуда выдернул и засунул в эти вот организмы: бог ли — а если да, то ещё вопрос — какой именно, инопланетяне ли или вообще наши далёкие потомки, освоившие перемещение во времени и пространстве. Но факт в том, что оказались мы здесь в один и тот же день, а возможно, что и в одну минуту — незадолго до смерти наших прежних теловладельцев, если так можно выразиться. Тебя, как ты рассказываешь, должны были пристрелить во время нападения на усадьбу с ляхами во время мятежа, меня — так и вообще закатувать и бросить, а когда выяснилось, что тело гнить и разлагаться не собирается, как нетленные мощи[3], порубить на куски, сжечь и пеплом из пушки бабахнуть. Но мы с тобой кое-как выжили, что не может не радовать. Ещё до того, как сообразил, что в теле Степана Пушкарёва «засел» ты, и думал, что больше в этом веке современников наших нету, я много думал, с какой целью сам оказался в организме царя — уж не знаю, всамделишный ли Димитрий был сын Ивана Грозного или нет — сам он, пока его сознание не растворилось полностью, оставив ряд полезных умений, был уверен, что самый натуральный, да и признали его многие, включая мать — вдовствующую царицу. Лично я в той своей жизни не задумывался даже о царской короне. А спросили бы прямо — отказался бы. Это ж жуткая ответственность. А я — простой старшина, мой «потолок» — начхоз уровня роты или начальник цеха на заводе. Но вот только никто меня не спрашивал. Тебя, собственно, тоже — только тебе вместо царя скоморох достался, а у скоморохов всё же жизнь попроще…