Ну да, медаль «За отвагу» в семнадцатом веке. Потому как самодержец нынче на Руси — своеобразный. А теперь, по прошествии почти трёх месяцев, я ношу уже не простой солдатский кафтан, а новый, командирский, с тремя обшитыми золотым галуном клапанами-«разговорами» на груди и тремя же полковничьими прямоугольниками на нарукавном клапане. Мало того: на торжественных построениях за мной следует конный знамёнщик, к древку копья которого освящёнными гвоздиками приколочена моя личная хоругвь: треугольное зелёное полотнище с православным крестом на Голгофе на одной стороне и идущим на задних лапах геральдическим золотым львом на другой. А так высоко судьба меня подкинула второго верасня, в день, когда поручик Вознякович приказал прекратить работу на постройке порохового погреба, привести себя в порядок и вместе с посыльным из Кремля скакать в Москву, ибо «Государь требует пред свои очи!».

Сильные мои подозрения, что наш царь-батюшка Димитрий Иоаннович, подобно Стёпке Пушкарёву, в разум которого я угодил, тоже является носителем сознания человека из будущих времён, причём времён послереволюционных, раз уж ввёл в войске суконные шлемы-богатырки с пятиконечными звёздами, явно подавая этим знак иным возможным «вселенцам», оказались абсолютно верны. Мало того: внутри двадцатипятилетнего царя находился мой фронтовой друг и однополчанин, храбрый кавалерист, миномётчик, а в мирные годы — инженер средств тяги — паровозов, а впоследствии и тепловозов — Дмитрий Умнов. Шанс поработать царём выпадает даже не один на миллион, а гораздо реже, а вот на Митю такое свалилось без его желания. Но раз попал — то уже ничего не поделаешь. Тем более, что в нашей истории царь Дмитрий Иоаннович, или, как его «проходят» в школах будущего, Лжедмитрий Первый, был убит в тот самый день, когда Умнов оказался в его мозгу. А значит и спасение, и победа над боярами-путчистами, и начавшиеся изменения в стране — это уже плоды деятельности товарища Умнова. Он у нас человек опытный и толковый, сумел в будущем дотянуть аж до девяноста пяти годов. Может, и до сотни бы дожил, если бы в его квартиру не попал украинский снаряд. Но что вышло — то вышло.

Когда взаимное опознание состоялось и радостные объятия с воспоследовавшими «ста граммами медку за встречу», а также рассказы о том, как мы оба жили в будущем с момента расставания в девяностом году остались позади, оказалось, что пролетело уже два часа. Раздался осторожный стук. Отвлекшись от разговора, Дмитрий подошёл к двери, и, слегка приоткрыв её, недовольно произнёс: