Правый берег Дона в этом месте не то, чтобы обрывистый, но довольно крутой, что хорошо при обороне со стороны реки, но и своим — то есть нам — подъём по утоптанной дорожке, ведущей от поставленных осенью временных причалов к крепости не доставил никакого удовольствия. Не знаю, как воины из здешнего гарнизона, но вот лошади очень сильно рискуют переломать ноги на скользоте. По уму, здесь бы надо прокопать хорошо простреливаемое картечью дефиле поположе, но с вертикальными стенками: если враг сдуру попрётся, его можно будет расстреливать артиллерией до тех пор, пока хватит боеприпасов, а в мирное время доставлять нужные грузы от приплывших по Дону судов к крепости и наоборот станет гораздо легче. Вот только устраивать зимой такую хитрую фортификацию без взрывчатки — натуральная каторга, надо ждать весны.

Мы с полуполковником Бахтеяровым-Ростовским и сопровождающими — ага, «невместно царевичу, хоть и иноземному, без свиты шествовать» — шли от пристаней до крепостных ворот, устроенных в бревенчатой проходной башне не меньше двадцати минут, хотя по прямой расстояние было метров сто, от силы сто двадцать. Но и этого времени «не хватило» воеводе Шереметеву, чтобы по русскому обычаю встретить гостей у крыльца. Лишь минуты через три думский боярин появился из теремных сеней: в позолоченном шлеме с непонятными арабскими надписями, распахнутой меховой шубе с высоким воротником-козырем, крытой ярко-красным шёлком, под которой ярко-белым выделялся расшитый узорами кафтан. На боку князя висела кривая азиатская сабля с усыпанной бирюзой рукоятью, а грудь украшал здоровенный — любому митрополиту впору — золотой (или густо позолоченный) крест. Попахивало от основателя Новосолуньской крепости чадом горящих лучин, перегаром и кислой капустой.

После положенного взаимного приветствия (ох уж мне этот древнерусский этикет!), мы, наконец, попали внутрь воеводского жилища. Несмотря на зиму, угощал Шереметев поистине по-боярски: редкостная в этом веке на Руси рисовая каша с кишмишом и мёдом, жареная оленина в пряно-медовой подливке, привезённые в бочках с песком чуть кисловатые осенние яблоки и даже колотые куски самого настоящего мутно-прозрачного сахара запивались стоялыми медами — на вишне да малине — и привозными «ренсковыми» винами. Не чуждый греху гордыни, Фёдор Иванович всячески стремился показать, что он не только принадлежит к одному из знатнейших боярских семейств, но и в состоянии позволить себе почти любые доступные блага.

Проявляя показное уважение к «болгарскому царевичу», воевода усадил меня оправоручь на почётное место, сам же на правах хозяина, сидел во главе стола на единственном в горнице стуле с высокой спинкой — трон не трон, конечно, но ассоциации вызывает. Если на Руси нынче все бояре такие гонористые, то не завидую я Димитрию: такие подчинённые кого угодно озвереть заставят. Может, потому Иван Грозный так и свирепствовал, что такие, как Шереметев, «довели»?