— Объясни, святейший, почему не похож-то?
— Да потому, государь, что сей отрок суть зело невежествен! Аще он, яко речет, сын Тодора Балины, возглашённого Шишманом Третьим, царём болгарским, то почто же он речью владеет столь убого? Возможно, эллинской речи его и не учили, але ж Балина был вельможею, сиречь мог глаголать и по-турски. А отрок турскому не учён! А того быть не может, поелико землёю болгарской турци володеют и всяк вельможа должен пред ними склонятся и словестно улещивать, а значит, и чад своих османской речи научать!
— Святейший! Ведь уже сколько годов прошло, как шиманово семейство из Тырнова бежало в опасении смерти от рук басурман! Стефан тогда совсем дитём был, а кто ж малых детей чужой речи учит-то? Не говоря уже о грамоте.
— Однако же руськой речию сей отрок овладел зело знатно! Тако же по-болгарски речет нечисто, пользуя не токмо руськия, но и латинския и норманския[11] словесы!
— Не стану спорить. Но не надо забывать, что половину жизни прожил он на Руси как сын изгнанника и общался больше не с болгарами, не считая родной семьи, а с русскими людьми. Но я не стану спорить зря: юноша сей, столь нечисто говорящий, тем не менее, открылся передо мной как самодержцем, явив зримые свидетельства своего царского происхождения, отчего я ему и поверил. Благослови, святейший патриарх, пускай и тебе их покажет.
— Зримые, речешь? Ну что же! Сын мой! — обратился Игнатий к скромно стоящему у стены патриаршей палаты Степану. — Приблизься и яви нам свои attestatio[12]. Во имя Отца, и Сына и Святага Духа!
Подойдя и поклонившись, Пушкарёв-Ртищев принялся разоблачаться, не реагируя на изумлённый вид архиерея. Положил на свободную лавку кушак, расстегнув, скинул туда же, звякнув медалью по памятному знаку участника подавления майского переворота, серый солдатский кафтан, стянул через голову рубаху… И подшагнул ещё ближе к патриарху, чтобы тот своими испорченными к сорока шести годам чтением при тусклом и мерцающем свечном освещении глазами смог рассмотреть у того на груди небольшой — в половину мужской ладони — силуэт идущего на задних лапах геральдического болгарского льва[13]. Тогда, две недели назад, я долго убеждал согласившегося сыграть роль лжецаревича Симона Четвёртого друга нанести этот «царский знак» на тело. Уговорил, хотя и с трудом: всё-таки сказалось происхождение Стёпы: казаки-старообрядцы[14] никогда не одобряли татуировки как противоречащие Святому Писанию[15]. А потом пришлось лично — в меру своих средних художественных способностей — наносить рисунок на кожу, старательно накалывать его иголкой и втирать в получившиеся ранки чёрный пистолетный порох из всегда хранящейся под рукой пороховницы. Наколка заживала долго, целых девять дней[16], и только недавно пропало предательское покраснение и припухлость на груди. Всё это время Степан провёл в Кремле, занимаясь в царской либерее, до которой у меня так и не дошли пока руки. Всё-таки я вынужден больше заниматься государственными проблемами и — для души — «прикладным изобретательством» по технической части. Тем более, что мне «в наследство» от прежнего Димитрия Иоанновича перешли царственная манера поведения, умение довольно бегло говорить на нескольких языках, включая греческий, польский и татарский, узнавать знакомых людей и тут же вспоминать о них всё, известное прежде «государю». Стёпе же досталось тело подростка — пушкарского сына, не знавшего иных языков, кроме русского, да и неграмотного притом. Умение писать принесло с собой сознание Ртищева, и он крепко намаялся, прививая непривычной к писчим приборам руке нужную моторику. Писал Пушкарёв-Ртищев, к слову сказать, по нынешним понятиям, жутко безграмотно, поскольку сам этому искусству обучился уже после реформы русского языка при Советской власти. Хорошо ещё, что нам со Стёпой перьевые ручки и чернильницы были привычны. А если бы сюда попал кто-то из поколения наших правнуков? Они-то больше к клавиатуре приспособленные, намучились бы, бедняги…