— Да ну его… — Дик передернул плечами. Чип за полминуты резюмировал всю его боль, которую он испытывал три десятка лет. Из чужих уст это звучало еще невыносимее, но все же… — провести остаток жизни за решеткой из-за него как-то совсем уж глупо…

— А кто сказал, что убьешь его именно ты? — удивился Чип. — Проблемы со сном рано или поздно уложат если не в кровать, то в могилу, совершенно любого. За домашними заданиями по ночам сидеть мы его, конечно, уже не заставим. Но у него есть умные часы…

— Он их выбросит, если те свихнутся, — отбросил идею Дик.

— Нет, признаков безумия они подавать не начнут. Я сгенерирую вредоносное ПО, что станет синхронизировать его умные часы со всей техникой неподалеку, в которой только наличествуют динамик и звуковая катушка. Они станут срабатывать во всю мощь всякий раз, при условиях, которые мы настроим. Например, всякий раз, когда его часы будут фиксировать по пульсу и частоте дыхательных движений наступление фазы быстрого сна… В конце концов, либо он будет вынужден поселиться в пещере, чтобы поспать, либо… По меньшей мере, в течение одного месяца, в его истощенном организме запустится раковый процесс…

— Да ты просто дьявол, — присвистнул Дик. Мысль о том, что Питер будет плакать, умоляя Бога и всех вокруг дать ему хоть немного поспать, вызывала в нем широкую улыбку.

— Тогда за дело, — толстяк наклонил себе экран ноутбука поудобнее.

— Подожди…

Чип вопросительно завис. В голове Дика вдруг всплыло непрошенное воспоминание. Питер и он, шестилетний Дикки, сидят бок о бок на полу перед широким экраном телевизора, а в их ладонях джойстики, и они играют в гоночки. Питер постоянно выигрывает заезд, даже когда поддается, отчего маленький Дик каждый раз рыдает навзрыд, веселя своего — как ему тогда казалось — отца и свою мать, заглядывающую на шум в зал. Леона тогда еще на свете не было.

— Знаю, глупо ждать от такого человека слов, что выставят его уязвимым, неправым… — Дик замялся. — Ведь он никогда еще не признавал свою ошибку, даже если это казалось очевидным…

— Но?..

— Но мне бы хотелось убедиться, что он хоть немного раскаивается.

Толстяк расплылся в щербатой ухмылке.

— Ты же понимаешь, насколько это глупо. Ты сам только что сказал, что Питер никогда не произнесет слов, что выставили бы его перед тобой в виноватом свете. Даже перед другими. Мы можем подслушивать его разговоры с твоей матерью или с братом, но и там он сохранит непоколебимое лицо, ведь так?

— Скорее всего…

— А может, он вовсе и не силится его сохранять? Может, он действительно считает себя правым всегда? Этого мы никогда не узнаем. Если только…