— Нет, шеф, — холодно отозвалась Жаклин, — я не уверена, что в достаточной мере квалифицирована по этому вопросу.
Стук каблучков оповестил, что она вернулась за свой рабочий стол. Дик отнял слегка дрожащую руку от уха и завершил вызов.
— Не думал, что наш Боб настолько омерзителен, — пробормотал он толстяку. — С виду всегда такой обходительный и позитивный. Терпеть не могу все эти маски.
— Удалось выяснить что-нибудь важное?
— Да, мы выяснили главное, — облегченно выдохнул Дик. — Жаклин вовсе не такая проститутка, какой хотела мне показаться. Я был прав, она меня проверяла.
Толстяк протянул ему жирную пятерню. Дик с удовольствием хлопнул по ней ладонью.
— Как тебя звать?
— Чип.
Правило№3. Как можно громче сомневайся в том, кто сомневается в тебе
— Чем думаешь заняться вечером?
— Есть предложения? — оживился Чип. Они стояли у входа в бургерную и сытно вытирали рты от крошек.
— А если даже и нет их? Тогда чем займешься?
— Тебе в самом деле интересно?
— По-твоему, я лицемер?
Чип хохотнул, удерживая свое пузо в ладонях.
— Я думал, мы еще не закончили с Жаклин.
— Хочешь продолжить мне в этом помогать? — с трудом скрыл радость Дик. — А как же твои дела?
— Неужели они тебя так волнуют?
— Не особо, — честно сказал Дик. — Но я должен быть уверен, что не злоупотребляю чужим временем… Вдруг у тебя какие-то свои дела есть и…
— … и стал бы я тогда о них молчать? Твои дела — теперь и мои дела… По-крайней мере, до тех пор, пока мы изобличаем ложь, грязь, мерзость и разврат…
— Где живешь?
— Где придется, — безмятежно отозвался толстяк, сняв с головы кепку. Под ней скрывались рыжие, слежавшиеся вихры.
— Крыши своей над головой нет? — понимающе спросил Дик, глядя, как тот с наслаждением скребет ногтями шевелюру. Чип нахлобучил кепку снова.
— Как это нет? — толстяк щелкнул ногтем по козырьку. — А это что, по-твоему?
Дик грустно усмехнулся. Этот Чип явно из крепких ребят, раз ему хватало духу с иронией подходить к тому, что он бездомен. Дик и сам был из таких.
Из дома ему пришлось уйти лет в девятнадцать. Его буквально выдавило из дверей под напором Питера, его отца, и его противоречивых бредней, которых Дику следовало придерживаться, пока живет на его территории и скотского обращения, терпеть которое становилось с каждым годом все труднее. В какой-то момент, это стало вопросом выживания его достоинства. Он собрал пожитки, которые осмелился назвать своими, — а это было непросто сделать в доме, в котором, по словам отца, не было ни одной вещи, которую бы Дик заслужил, — и слинял.
Что же касается его матери, Долорес, то, конечно, она сопротивлялась. Здравому смыслу. С некоторыми сомнениями она все же всегда и во всем была на стороне отца, впрочем, она не оставляла надежд, что всё изменится. Но когда Дик пытался выяснить, что же именно должно, по ее мнению, измениться, в ответ летели только оскорбления. Тезисы, как их называл Дик, в надежде услышать основания, но их никогда не было. Или они звучали, но только в виде других напастей.