— Я толстая!

Аня качнула головой.

— Ерунду ты говоришь. Не забывай, что дети формируются по-разному. Кто-то созревает в двенадцать, кто-то в двадцать. Ты созреешь позже, но и постареешь тоже намного позже иных сверстниц. Надо это осознавать и не поддаваться давлению толпы.

Кира вздохнула.

Вот последнее и было самым сложным. И ткнулась Анне в плечо, прижмурилась.

— Ты ведь научишь меня так же одеваться? И выглядеть?

— Я тебе передам все, что знаю и смогу, — честно пообещала Анна. И услышала в ответ тихое: «спасибо». Еще не мама. Еще не сестра. Но близость уже есть.

Как жаль, что нет времени… оно сквозь пальцы утекает, его уже почти не осталось…

Выставка Валаама Високосного Анну поразила.

Несколько секунд она обводила вот это все взглядом. Потом посмотрела на разнаряженных и вполне серьезных людей, на самого творца шедевров, который активно давал интервью, вещая что-то очень пафосное о новом пути в искусстве, на сами творения…

Нетленные, вестимо.

И подумала, что выражение «нетленка», которым пользовались в этом веке, получило новое значение.

Действительно — нетленка.

Вот — гнутая батарея. Изначально грязно-бурая, сейчас она разрисована черной краской, причем то, что там изображено, приличные люди даже на заборах рисовать стесняются.

Вот — крышка от унитаза. Причем, пережившая и первую молодость, и даже десятую… и на ней опять фаллический символ в самом его пошлом исполнении.

Вот картины.

Дом за фаллическим забором, причем забор-то прорисован с любовью, а дом кое-как, лес из тех же фаллических символов, аквариум с ними же…

«Символы» везде подчеркнуты, даже выпячены. А вот все остальное…

— Мое искусство попирает старое, косное…

Что-то она уловила из речи творца. Хотя… стоит ли называть ЭТО — творцом? Скорее — вытворятелем.

— Боря, а мы здесь надолго?

— Боже упаси! — передернулся Савойский. — От такого навеки импотентом станешь. Еще и энурез замучает. Сейчас я с парой человек пообщаюсь — и уйдем.

Анна была против формулировки, но по сути-то верно? Верно… и тошно.

Оххх!

Это-то здесь зачем⁉

Явно использованный памперс, из которого фаллическим символом торчало… ладно, пусть это будет столбик коричневого пластилина.

Анну замутило. Но лицо ее оставалось невозмутимым, улыбка по-прежнему ослепительной…

— Семен Михайлович! — обрадовался Боря какому-то мужчине лет пятидесяти — пятидесяти пяти. — Надолго вы к нам?

— Боря! Ты ли это? Сколько лет, сколько зим… Галочка, ты помнишь Борю?

— Конечно!

Супруга Семена Михайловича завоевала симпатию Анны мгновенно. Да и сам он…

Мужчина не стал, разбогатев, менять одну супругу по пятьдесят на две по двадцать пять. Рядом с ним осталась надежная соратница, проверенный друг. Может, и не такая очаровательная, как в восемнадцать, и складочек на боках явно побольше одной, но карие глаза искрятся улыбкой, темные волосы заколоты в простой узел, и морщинки на лице явно от улыбок. А не от крика или злобы…