Один раз я предала тебя.

Один раз поставила свои интересы вперед твоих.

Больше я так не поступлю. Даже если я сломаюсь, это неважно. Важно, что у тебя все будет хорошо. А я… а мне уже и немного осталось. Месяца три, не больше. Лето наступает…

— Почему⁉

Гошка ревел от души, и не собирался сдерживаться. Сложно разлучаться с мамой.

И взрослому-то сложно, а уж маленькому…

Федор Михайлович плюнул на все. На титулы, на звания, на то, что Гошка — Воронов, может, единственный наследник династии…

Алексеев?

Да кто там будет слушать какого-то Алексеева? Тьфу на него три раза!

Купец подхватил мальчишку, прижал к себе покрепче, и как мог убедительно заговорил.

— Гоша, сынок, она приедет.

— Правда?

— Она обещала?

Гошка всхлипнул и покачал головой.

— Н-нет… мама сказала, что все для меня сделает. И любить будет. А когда заберет — не сказала.

Федор Михайлович скрипнул зубами.

Все он знал, все понимал, но тора Яна! Неужели нельзя было соврать малышу⁉

И тут же сам себе ответил.

Нельзя.

Рано или поздно дети вырастают. Понять ложь они могут, но простить?

Никогда.

— Это потому, Гоша, что ей сейчас очень трудное и страшное дело предстоит. Страну с колен поднимать — не выдох сделать…

— Знаю. А еще мама сказала, что я — ее уязвимое место. И ради меня она что угодно сделает.

— И это не тайна. А потому побереги себя, малыш. И я тебя поберегу.

Гошка длинно вздохнул и прижался поближе к купцу. Федор Михайлович погладил короткий хохолок на макушке мальчика.

— Все можно исправить, пока мы живы, Георгий. Все можно исправить.

— Правда?

— Правда.

Только вот утешить мальчика могли совсем другие слова.

Что мама придет, заберет его, что все будет хорошо. А их-то Федор Михайлович и не мог произнести. Словно горло петлей сдавило.

— Давай помолимся, Георгий. Чтобы все у нее получилось.

— Д-да… пусть все п-получится…

— Твоя мама все сделает, чтобы вернуться за тобой. Она тебя любит. Просто так уж получается, родись она в обычной семье, было бы и легче, и проще. Но кровь диктует и спрашивает. Тора Яна могла бы предать, уйти, сбежать, но тогда бы она не была твоей мамой. Она бы сломалась, и ты первый, рано или поздно, не простил бы ей этого поступка. Как рано или поздно не простишь себе какой-то слабости. Ты ведь не просто Алексеев, ты еще и Воронов. А власть — это не право. Это ответственность.

И снова Гошка не стал возражать.

Любит… мама постоянно говорила, как она его любит. И не просто говорила — доказывала делом.

Мамочка, я тебя тоже люблю. Побереги себя, пожалуйста…

Тор Изюмский мерил шагами площадь.

Нервничал.

Когда Валежный прислал ему письмо, он и глазам-то своим не поверил. Чудо?