Репортеры это оценили, и писали о Яне в самом положительном ключе. Да и сложно было написать иначе. Яна не делала ничего плохого. Она работала с бумагами, взяв на себя часть административных хлопот, она прогуливалась по городу, ходила в храмы, выслушивала людей, старалась помочь…

— Государыня, не проще ли будет остаться в Ирольске, а потом поехать вслед за войском? — уточнил один из репортеров.

Алексей, — припомнила его имя Яна. И отрицательно качнула головой.

— Жом Алексей, я императрица Русины. Отец предал мне эту тяжелую ношу. И я обязана. Обязана выдержать. Хотя бы то, что выдерживают мои солдаты. Те люди, которым приходится намного тяжелее, чем мне. Которые прошли по дорогам Русины, которые стреляли в противника, которые защищали и продолжают защищать даже не меня — свою родину. Разве я могу ответить им неуважением? Остаться в стороне? Я постараюсь не мешать генералу Валежному, но сделаю все, что смогу. Даже немного больше.

— Государыня, вы согласны на переговоры с Освобожденцами?

— Чтобы сохранить даже одну человеческую жизнь, я соглашусь на переговоры даже с гигантским слизнем.

Репортеры от души посмеялись над сравнением.

— Что будет, если они не согласятся на переговоры?

— Штурм, — просто сказала Яна. И развила тему. — Кровь, боль, отчаяние и горе сотен тысяч женщин. Ради тех, кто живет под этим небом, я надеюсь, что Пламенный согласится на переговоры.

— Государыня, выбрана ли кандидатура императора?

— Пока еще нет.

— Но возможно…

Яна покачала головой.

— Я с радостью выйду замуж. Но только за человека, которому можно доверить судьбу Русины. И никак иначе.

— Государыня, как вы сможете определить такого человека?

Яна улыбнулась. Была, была у нее мысль. Вот всех освобожденцев подряд она не знала, а Тигру можно было доверить судьбу Русины. Опять же, она помрет вскоре после брака и за подставу ей ничего не будет. Вот ведь… в чем угодно можно найти свои плюсы.

— Это будет человек, которому страна дороже собственных амбиций. И никак иначе.

— А любовь, ваше…

— Она у нас будет. К Русине. Общая.

Яна улыбалась. Отвечала на вопросы, шутила, потом заиграла труба, и она шагнула вперед. К Валежному.

Ему — говорить.

Ей — быть рядом. Быть символом. Это правильно. Это лучшее, что она может сделать здесь и сейчас.

— Солдаты! Братья мои! Сегодня мы выступаем…

Валежный говорил хорошие и правильные слова. О том, что враг будет разбит, что победа будет за ними, что они справятся — ради Русины, что им надо сделать еще одно, последнее усилие…

Яна слушала, и ей хотелось плакать.

Пафос?

В том-то и дело, что не пафос! Если политик, который в двадцать первом веке произносит речи о свободе и равенстве, выглядит смешным и нелепым, назойливым и напыщенным, то Валежный не просто говорит.