— Что ты с ней будешь делать? — спросила Дуся, когда он убрал лестницу и, замотав ласточку в подол свитера, вышел на крыльцо.

— Отнесу в курятник, пусть пока там поживет, окрепнет. Дальше посмотрим.

— Я зайду завтра утром, осмотрю ее крыло…

— Ладно. Я буду ждать.

Юра тепло улыбнулся и ушел, но сердечность его слов осталась с Дусей. Сердце ее сбилось с ритма, бесконечно прокручивая последнюю фразу, сказанную с какой-то особенной интонацией: «Я буду ждать»…

Утром Дуся проснулась бодрая и в хорошем настроении. Она уже долгое время не чувствовала такой прилив радости. Не уловив перемены, Дуся ловко управилась с завтраком и привезла воду. Она даже не обратила внимания, что в это утро ей все удавалось. Но заметила, что улыбка придает ей сил.

Она легко управлялась с дворовыми делами и не видела, как в дальнем углу соседского двора, за заборчиком, Юра с восхищением наблюдал за ней, и его взору рисовалась новая, прекрасная, наполненная спокойствием, уверенностью и счастьем картинка…

…В дальней части дворика, где стояли покосившиеся набок сараюшки, скрипнула худенькая калиточка. Высокая худощавая хозяюшка вышла с тяжелым бидоном парного молока. Длиннорогая коза выглянула из огороженного закутка сарая, подскочила, рванулась к ней, стукнулась о заборчик лбом и, высунув бородатую морду между досок, попыталась дотянуться языком до цветастого сарафана.

— Тише, Верка, не шуми. Накормлена ты, — не глядя на козу, произнесла Евдокия, подставляя жаркому солнцу лицо, щедро усыпанное веснушками.

Еще мгновение она стояла, подняв к небу голову, и выдыхала утреннюю сонливость. Руки потяжелели, и она мягкой поступью поплыла к дому. Поставила бидон на высокую лавку, а сама присела на крыльцо. Пчела с мерным жужжанием закружилась, опустилась на марлю, укрывающую молоко, потоптала крошечными лапками паутинчатую ткань, путаясь в ней и запинаясь, и полетела прочь.

— Хорошо-то как, Кузенька… Тихо, спокойно, — заговорила хозяюшка выскочившему к ней кудрявому песику.

Кузя торопливо, но с трудом забирался на ступеньки, запинаясь короткими лапками. Аккуратно укладывая морду на колени хозяйке, он чихнул.

Евдокия коснулась тонкой ладонью начисто выметенного крылечка и улыбнулась.

— Сердце дома — это мы, его домочадцы.

Она вздохнула. Пес приподнял на мгновение ухо, а потом опустил и зажмурился.

Шелест листвы во дворе стих. Смолк и сам дом. Солнечные зайчики скользили по нагретому крыльцу, перепрыгивали на Дусино платье, лаская ее неприкрытые плечи. Птицы галдели, предвещая дождь. Дом бережно замирал, оберегал и продлевал тихое счастье.