Удар был чудовищно силён. Давняя ссора с Андреем теперь представлялась совершенным пустяком. Подумаешь — задели её княжескую гордость! Да и она была не вполне права и даже — если быть совсем уж честной с собой — совсем не права. Но сейчас всё было иначе.
Варвара предельно чётко дала понять Алексу, что любые старые грехи могут быть забыты, что проблемы с шантажистами легко решаемы. От него требовалось только назвать имена, и на другой день ни один мерзавец не посмел бы к нему и на милю подойти, если бы вообще смог ходить. Но Алекс всё-таки решил иначе. И ведь он не мог не понимать, что такого поступка Варя не простит, просто не сможет. Значит, на самом деле она была ему не нужна.
Этот вывод, жестокий и беспощадный, хлестнул наотмашь, словно пощёчина. В голове зазвенело. Варя подтянула колени к груди, обхватив их руками. Всхлипнула, жалея себя, такую маленькую и одинокую. Оставалось только выдать образцовую истерику, прямо, как тогда, после ссоры с Андреем. Княжна вскочила, не в силах оставаться неподвижной, пробежала по комнате из угла в угол и в отчаянии бросилась ничком на кровать.
Слезы уже были готовы политься в три ручья, но в голове Варвары словно включился кто-то взрослый, рассудительный и мудрый. «Жалость к себе», — напомнил он, — «это путь в бездну». Так говорил отец, а он никогда её не обманывал. Но как всё-таки обидно! Как больно, как чертовски больно вдруг оказаться обманутой, использованной и брошенной, словно старая сломанная игрушка. Наверное, так же себя чувствовала и та девушка в Лейпциге. Только ей было намного хуже. Наличие ребёнка и отсутствие денег — это гарантированная смерть, только растянутая во времени. Девочка просто не стала дожидаться, пока её прикончит жизнь и ускорила события, сократив свои мучения.
Теперь Варя не сомневалась, что все бумаги в отцовской папке — правда. Что там говорили о розовых очках юношества? У неё наверняка были чёрные, с абсолютно непрозрачными стёклами. Иначе как объяснить количество явных моментов, изобличающих Алекса, которые она полностью проигнорировала! И сейчас, когда те самые очки разбились вдребезги, истина предстала перед ней во всей своей уродливой наготе. Как же она была слепа! И судьба не замедлила с наказанием: теперь Варваре предстоит оплакивать свою любовь.
Снизу доносилась музыка. Воображение тут же дорисовало все прочие атрибуты праздника: радостный шум, смех, лица подруг и просто знакомых. Это было неимоверно тяжело, просто невыносимо — держать в себе горе, находясь рядом с веселящимися людьми. И выплеснуть эту тяжесть, поделиться хоть с кем-нибудь из них, отравив праздник и ему, было просто нечестно.