Запечатывая конверт, я понимал, что делаю самый рискованный шаг в своей карьере. Я бросал вызов не просто местным чиновникам. Я бросал вызов одному из столпов тогдашней партийной идеологии.
Последствия могли быть самыми серьезными. Меня могли обвинить в великодержавном шовинизме, в оппортунизме, в попытке ревизии ленинской национальной политики.
Но я шел на этот риск сознательно. Может, получится устроить так, что проклятые ХИМАРСы никогда не появятся тут, под Харьковом, спустя девяносто семь лет? Да, на мою судьбу это послание может иметь самое негативное влияние.
Но оно стоит того.
Я судорожно сглотнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и заскачет по дощатому полу сталинского кабинета. Воспоминания схлынули, оставив после себя лишь чувство правильности своего выбора и ощущение фатализма.
Взгляд Хозяина был подобен рентгену, проникающему в самые потаенные уголки души, он видел меня насквозь, все мои страхи, все мои расчеты, всю мою мальчишескую браваду. Но отступать было поздно. Слишком поздно. Нужно было отвечать. И отвечать так, чтобы он поверил. Или, по крайней мере, счел меня не просто очередным оппозиционным «умником», а человеком, пусть и заблуждающимся, но искренне преданным делу партии. Хотя кого я обманывал? Я поставил на кон все — свою карьеру, свою свободу, возможно, и саму жизнь. От меня ждали ответа и не время раскисать.
— Товарищ Сталин, — начал я, стараясь, чтобы голос мой, несмотря на предательскую дрожь в коленях, звучал твердо и уверенно. — Никакого умысла идти против линии партии, против решений Центрального Комитета, у меня не было, и быть не могло. Я — комсомолец, воспитанный партией, и я предан ей всем своим существом, каждой каплей крови. То письмо, о котором вы говорите, было продиктовано исключительно заботой о деле, о том, чтобы избежать тех серьезных ошибок, которые, как мне кажется, допускаются на местах при проведении политики украинизации, и которые могут повредить нашей общей работе, нашему единству…
— Ошибок? — перебил он меня, и в его голосе, до этого тихом и вкрадчивом, прозвучала ледяная, почти змеиная ирония. Его желтоватые глаза опасно сузились, превратившись в две узкие щелочки. — Значит, Центральный Камитет партии, Политбюро, па-вашему, таварищ Брэжнев, савершают ошибки, а ви, маладой камсамольский важак из Харькова, их исправляете? Смело, таварищ Брэжнев, очень смело. Прямо-таки вызывающе смело. Может, вам сразу в Политбюро, а? Будете там нас, старых бальшэвиков, учить, как правильна ленинскую национальную политику праводить?