Долго я думал, что тут предпринять. И нашел. Чай!
Из-за блокады в стране не было ни чая, ни кофе. Все выкручивались, как могли, в основном перебивались подобием чая из сушеной моркови. Но я из прежней жизни помнил, что есть такая шутка как кипрей — то есть иван-чай. Вполне сносный суррогат, пригодный для употребления вместо чая.
Кипрея этого у нас было — просто завались! Заводские цеха со всех сторон обрастали этой травкой — только собирай! Правда, надо было еще научиться его правильно сушить, вернее, «ферментировать». Да и сезон уже к концу подходит. Тут пришлось сильно поэкспериментировать, но поначалу ничего не выходило. Помощь пришла, откуда не ждали.
Однажды, явившись поздно вечером домой, я не мог скрыть своей усталости и досады.
— Ты что, сынок? — подавая ужин, участливо склонилась надо мною мать.
— Да вот, иван-чай хочу сделать, а не выходит.
— Так спроси деда! Он в прежние времена, еще в Луганске, бывало, делал его. Душистый получался чаёк, ароматный!
— Да ну? Вот спасибо! — обрадовался я, на радостях бросившись обниматься.
На следующий день поутру я выловил деда на станции. Он подрабатывал тут грузчиком.
— Иван-чай? Да, помню, как правильно сушить! — отвечал дед Денис. — Только сейчас он уже отцвел весь, поздновато ты спохватился, Леня. Но показать могу.
Вскоре он уже предметно показывал нашим «коммунарам» нехитрую технологию этого дела.
— Первым делом — подсушить, подвялить. Затем — скатать в колбаску, чтобы сок дал, да оставить в темном месте на полтора суток. Ну а потом — досушивай да пакуй! — объяснил он.
Дело пошло. Вскоре мы уже могли предложить на рынке вполне себе приемлемые варианты кипрейного чая. Все лучше повсеместного «морковного». Конечно, это не золотое дно, но для нашей коммуны получился заметный приварок: на вырученные средства можно было купить то ароматного подсолнечного масла, то селедку, то сало.
В общем, жить стало лучше, жить стало веселее. Прям по Сталину.
В этих хлопотах незаметно пролетело два месяца. Внезапно, уже в начале ноября, в Каменское нагрянула зима. Еще в конце октября, когда деревья не успели скинуть свою пожухлую, багряно-золотую листву, ударили крепкие, почти зимние морозы. Земля, не укрытая снежным одеялом, промерзла, превратившись в твердый, звенящий камень. Редкие, чахлые всходы озимых, которые крестьяне в окрестных селах все же посеяли, надеясь на чудо, почернели и пожухли под ледяным дыханием заморозков. Старики, качая головами, говорили, что такой ранней и лютой осени они не помнят на своем веку. И всем стало ясно: чуда не будет. Следующий, двадцать первый год, тоже будет голодным, возможно, еще более страшным, чем нынешний.