Он усмехнулся своей знаменитой, ничего хорошего не предвещающей усмешкой, от которой у меня мороз пробежал по коже, а сердце ухнуло куда-то в пятки. Я понял, что нужно срочно менять тактику. Объяснения и оправдания здесь не помогут. Он ждал другого. Он ждал либо полного, безоговорочного раскаяния, либо… либо я не знал, чего он ждал.

— Товарищ Сталин, — я поднял на него глаза, стараясь выдержать его тяжелый, буравящий взгляд. — Я не смею учить партию. Я просто… я вижу, что происходит на местах. Я вижу, как эта политика, проводимая зачастую формально, без учета реальной обстановки, вызывает недовольство у значительной части населения, особенно у русскоязычных рабочих и специалистов, которые составляют костяк нашего промышленного пролетариата на Украине.

Сталин молча слушал, попыхивая своей неизменной короткой трубкой. Ароматный дым «Герцеговины Флор» медленно расползался по кабинету, смешиваясь с запахом старых бумаг и чего-то еще, неуловимо-тревожного.

— Таварищ Брэжнев, — сказал он наконец, и в его голосе снова зазвучали стальные нотки. — Ви, я вижу, не панимаете всей глубины и сложности момента. Сейчас, когда мы ведем решительную борьбу с трацкистско-зиновьевской аппазицией, когда эти… бывшие важди, — он презрительно скривил губы, — пытаются раскалоть партию, падарвать ее единство, любое выступление против линии ЦК, даже самое, казалось бы, невинное, даже прадиктованное самыми «благими намерениями», льет воду на мельницу наших врагов. Ви панимаете это?

Он сделал паузу, давая мне возможность осознать всю серьезность его слов.

— Близится время решающей схватки, таварищ Брэжнев, — продолжал он, и его голос стал еще тише, но от этого еще более зловещим. — Схватки, в которой будет решено, кто паведет партию и страну дальше — мы, верные ленинцы, или эти… фразеры и оппартунисты во главе с Троцким. Он сейчас мобилизует всех своих старонников, всех недовольных, всех, кто мечтает о реставрации капитализма. И в ближайшее время, я в этом уверен, эти антипартийные силы аткрыта выступят против партии, против ее генеральной линии. И в этой борьбе, таварищ Брэжнев, не может быть нейтральных. Каждый должен будет сделать свой выбор. Каждый должен будет апределиться, на чьей он стороне. Или за партию, за ее Центральный Камитет, за линию верных ленинцев. Или — за Троцкого, за оппазицию, за раскол. Третьего не дано. Ви меня панимаете?

Он смотрел на меня в упор. Он требовал ответа. Немедленного, однозначного.

— Товарищ Сталин, — сказал я твердо, чувствуя, как отступает страх, уступая место какой-то холодной, отчаянной решимости. — Я свой выбор сделал давно. Еще тогда, в девятнадцатом, когда пошел против Деникина. Я — за партию. Я — за Центральный Комитет. Я — за вас, товарищ Сталин. Безусловно и безоговорочно.