Действовать нужно было быстро, но осторожно. Началось лето, сессия была сдана, учеба закончилась. Придраться к неуспеваемости, к «хвостам», было невозможно. Пришлось искать другие поводы.

Я начал с малого. С дисциплины. Один из самых ярых сторонников Троцкого, тот самый поэт, был пойман на пьяной драке в студенческой столовой. Раньше на это, возможно, закрыли бы глаза, но я раздул из этого целое дело. Собрал бюро, произнес пламенную речь о недопустимости пьянства и морального разложения в комсомольских рядах.

— Товарищи, — говорил я, грозно сверкая глазами и энергично рубя воздух ребром ладони, — как может человек, именующий себя комсомольцем, авангардом пролетариата, уподобляться нэпманскому отребью? Это — не просто бытовое хулиганство! Это — дискредитация нашего Союза, плевок в лицо всему рабочему классу!

Поэта, конечно, исключили. С формулировкой «за моральное разложение». Он кричал, что это — месть за его политические взгляды, но его никто не слушал.

Другого активиста, тоже из «горячих голов», я подловил на другом: он имел неосторожность публично, в курилке, возмутиться политикой украинизации.

— Да что это такое! — кипятился он. — Заставляют на этой «мове» говорить, которую никто не понимает! Это же издевательство!

На следующий день на заседании бюро я уже зачитывал докладную записку.

— Товарищ, — обратился я к нему с ледяной вежливостью. — Вы, кажется, не согласны с национальной политикой нашей партии? Вы считаете, что решения ЦК об украинизации — это «издевательство»? Вы не находите, что от ваших слов за версту несет тем, что товарищ Ленин называл великодержавным, черносотенным шовинизмом?

Парень побледнел. Он пытался оправдываться, говорил, что его не так поняли. Но было поздно. Его исключили с формулировкой «за проявления великодержавного шовинизма и несогласие с линией партии в национальном вопросе».

Так, одного за другим, за лето я избавился от пятерых самых активных троцкистов. Поводы были разные: пьянство, неуплата членских взносов, аморальное поведение, шовинистические высказывания. Все это было мелко, грязно… но эффективно. Мне нравилось в этот момент представлять себя хирургом, что по кусочкам удаляет опухоль, дабы спасти весь организм от заражения.

Лето было моим союзником. Большинство студентов разъехалось по домам, и мои действия не вызвали большого резонанса.

Но когда в сентябре начался новый учебный год, и студенты вернулись в аудитории, меня ждал неприятный сюрприз. Исключенные из комсомола троцкисты не собирались сдаваться и развернули против меня настоящую войну! Ходили по общежитиям, по группам, рассказывали, что я — карьерист, аппаратчик, прихвостень Сталина, который душит живую революционную мысль.