Это была особая каста

— Понимаешь, Леня, — говорил мне с горящими глазами секретарь нашей ячейки, студент-двигателист третьего курса по имени Алексей. — Паровоз — он к рельсам привязан, как цепной пес. Автомобиль — совсем другое дело, но без дороги тоже никуда. А лучше всего — самолет. Он свободен! Он может лететь, куда поведет его рука пилота! Это — символ нашей новой жизни, нашего порыва в будущее!

Я только понимающе кивал. Авиация! В 1923 году это слово звучало, как музыка, как заклинание. Это слово будоражило умы, пьянило, обещало невиданные горизонты. Газеты пестрели сообщениями о новых рекордах, о перелетах, об успехах советских авиаконструкторов. По всей стране шел сбор средств на постройку эскадрилий. «Ультиматум», «Красный летчик», «Ильич» — эти названия гремели на митингах, писались на транспарантах.

И мои новые товарищи-комсомольцы были заражены этой «авиационной лихорадкой» до мозга костей. Они не просто мечтали о небе. Они хотели строить его сами.

— Мы тут свой кружок организовали, — рассказывал мне Алексей, понизив голос, словно речь шла о великой тайне. — Авиамодельный. Но это только для начала. А на самом деле, — он оглянулся по сторонам, — мы хотим построить свой собственный планер. Настоящий. Чтобы летать.

— Планер? — удивился я. — А как же вы его построите? Из чего?

— А из чего придется, — усмехнулся он. — Фанера, рейки, перкаль… Главное — расчет. И мотор. Мы хотим попробовать приспособить легкий мотоциклетный двигатель.

Я слушал его, и во мне просыпался азарт. Я, человек, знавший о реактивных лайнерах и космических кораблях, вдруг почувствовал это пьянящее, ни с чем не сравнимое чувство — быть у истоков, стоять в самом начале великого пути.

Они собирались вечерами, после лекций, в подвале одного из корпусов. При тусклом свете лампочки расстилали на полу огромные листы ватмана, чертили какие-то замысловатые схемы, спорили до хрипоты о профиле крыла, о площади рулей, о центре тяжести.

— Нет, Алексей, угол атаки слишком большой! Он же у тебя свалится в штопор!

— А если увеличить размах крыла?

— Тогда потеряем в маневренности!

Я с головой окунулся в эту бурлящую, полную надежд и споров жизнь. Ходил на собрания «двигателистов», слушал их горячие, немного наивные, но такие искренние речи о покорении неба. Некоторые из них так были увлечены авиастроением, что просто напрашивалась идея открыть в институте новый факультет — авиационный. Но при всем моем уважении к их энтузиазму, я, как практик, видел и слабые стороны их затеи.

Постройка планера — дело долгое, сложное, требующее не только знаний, но и дефицитных материалов. А главное, оно объединяло лишь узкий круг специалистов-«двигателистов». Остальные студенты — химики, строители, «паровозники», станочники — оставались в стороне.