И тут Лена поднялась со стула.

Она подошла к кровати, присела на край и взяла руку Ники в обе ладони, спокойно и естественно, как берут за руку близкого человека. Ника от неожиданности даже не отняла её.

— Лен, ты чего?

— Подожди, — попросила Лена. — Одну минуту. Помолчи, пожалуйста.

Она прикрыла глаза. Семён замер с недочищенным яблоком в руке и смотрел на её сосредоточенное лицо, с чуть подрагивающими ресницами, и не дышал.

— Он далеко, — сказала Лена наконец, медленно, вслушиваясь в каждое слово. — Очень далеко. Дальше, чем был в Лондоне, дальше, чем в Эфесе. Но он здоров. Целый. Не ранен, не сломан. Он злится, сильно злится, я это чую, как жар от печки. А страха нет. Совсем нет. Ему там трудно, ему что-то очень не нравится, но он стоит на ногах и делает своё дело. Он справляется, — она открыла глаза и посмотрела на Нику. — Я не могу объяснить, откуда я это знаю. Я просто знаю.

В палате стало тихо. Марина у окна дремала под своей капельницей, Алина ушла в телефон с головой, и Семёну почудилось, что эти трое, он, Лена и Ника, стоят внутри стеклянного шара, отдельно от всего мира.

Ника смотрела на Лену долго. Семён знал её отношение ко «всей этой астральной мути»: боевой фельдшер Разумовская признавала то, что можно измерить, пощупать и заколоть в вену, а остальное вежливо выносила за скобки, даже прожив год с человеком, у которого на плече сидел говорящий бурундук. Но сейчас она смотрела на спокойное лицо Лены, на её ладони поверх своей руки, и напряжение в ней отпускало, слой за слоем, как отпускает спазм под тёплым компрессом.

— Злится, говоришь, — произнесла она наконец.

— Очень, — серьёзно подтвердила Лена.

— Это хорошо, — Ника откинулась на подушки и выдохнула, длинно, всей грудью, первый раз за весь вечер по-настоящему. — Когда он злится, он живучий. Спасибо, Лен.

Семён тактично отступил к тумбочке и занялся перекладыванием фруктов, которые в этом не нуждались.

Момент оборвала Марина.

Сначала Семён услышал звук, стук пластика о металл, и обернулся. Женщина у окна пыталась поставить стакан обратно на тумбочку и не могла попасть, рука её ходила крупной дрожью. Стакан всё-таки встал, вода плеснула через край.

— Марин? — Ника приподнялась на локте. — Ты чего?

— Х-холодно, — выговорила Марина, и зубы её отчётливо стукнули. — Девочки, ч-что-то меня знобит. Сильно. Только что нормально было, и вот…

Она натянула одеяло до подбородка, и Семён увидел, как её колотит под этим одеялом, всем телом, волнами. Ноги сами понесли его к окну.

— Давно капают? — спросил он, кивая на штатив.