Женщина у окна пошевелилась, и Ника обернулась к ней.

— Марин, познакомься, это мои. Семён и Лена, коллеги мужа. Сёма, Лена, это Марина, мы тут вместе воюем со скукой. А это Алина, — она кивнула на девчонку у двери, и та оторвалась от телефона, махнула рукой. — Алина у нас самая молодая и самая ходячая, ей завидует вся палата.

— Здрасте, — сказала Алина и поморщилась, потирая поясницу. — Ходячая. Дойти до процедурной и обратно, вот и все мои прогулки. Спина тянет, сил нет.

— А ей всё равно завидуем, — слабо улыбнулась Марина. Голос у неё был тусклый, выцветший. — Мне вон и этого нельзя.

Семён вежливо кивнул обеим и, пока Ника хрустела первым яблоком и требовала новостей из Центра, по въевшейся привычке оглядел палату целиком. У Марины на штативе висела магнезия, рядом на тумбочке стояли пузырьки с витаминами, судя по всему, капали её плотно и не первый день.

У Алины над койкой тоже был растянут жгут капельницы, сейчас пустой, на тумбочке лежала карта процедур.

Новости из Центра Ника выслушала внимательно, задавая вопросы по делу, как человек, который сам полжизни отработал на скорой и знает, о чём спрашивать. Кто дежурит, как держится график, что с тяжёлыми. Семён рассказывал, Лена дополняла, и минут десять в палате стоял нормальный цеховой разговор, от которого Ника заметно отогревалась.

А потом разговор, как его ни объезжали, свернул туда, куда сворачивал неизбежно.

— Он звонил вчера, — сказала Ника, разглядывая огрызок яблока. — Голос бодрый. «Всё нормально, разместились, готовимся». Три предложения по существу и одно «люблю» в конце.

— Ну и хорошо же, — осторожно сказал Семён.

— Сёма, — Ника подняла на него глаза. — Я с этим человеком живу не первый месяц. Я его тоны знаю, как ты свои капельницы. Когда у него всё действительно нормально, он болтает. Рассказывает ерунду, жалуется на кормёжку, передаёт приветы. А «всё нормально, готовимся» ровным голосом — это у него значит, что ситуация дрянь и он уже прикидывает, как будет лезть на рожон. Я этот тон в последний раз слышала перед Эфесом.

Семён промолчал, потому что возразить было нечего. Он и сам знал этот командирский тон, слышал его в операционной перед самыми тяжёлыми входами, и врать Нике в глаза не хотел.

— Он ведь там один, — сказала Ника тихо, и от её ворчливой бодрости не осталось ничего. — Понимаешь? Совсем один. Ни тебя, ни Лены, ни Тарасова, ни духов его. Никого из вас рядом нет. Если что-то пойдёт не так, если он опять полезет собой затыкать дыру, кто ему спину прикроет?

Вопрос повис в палате. Семён открыл рот, собираясь выдать что-нибудь бодрое про то, что командир и сам кого хочешь прикроет, и закрыл, потому что бодрое сюда не годилось.